Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 94 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Отставить снег, — сказал я от дверей.

Обернулись все разом. Хозяин, мужчина основательный, поглядел на меня недовольно, как глядят на человека, который лезет поперёк общеизвестного. Но перечить мне полноценно боялся, так как я дворянин.

— Вы, барин, видать, не с наших краёв, уж простите. Обмороженное искони снегом трут. Деды тёрли, и мы трём!

— Деды и хоронили после того не считая. — Я уже сидел перед парнишкой и держал его руки в своих. Твёрдые. Ледяные, как с ледника, и на моё пожатие он не отозвался. Значит, рукам совсем худо. — Гляди сюда, хозяин. Кожа у него сейчас мёрзлая, как твоя капуста в кадке. Мёрзлую капусту жамкать станешь, что выйдет? Каша. Снегом ты её обдерёшь до мяса, а тепла не дашь ни на грош, снег-то студёный. Ототрёшь ты его прямиком до антонова огня.

Про себя я держал то, чего им знать было незачем. Иголки льда сейчас находятся в самой плоти. При растирании они режут её изнутри, как толчёное стекло. Наука моего века дошла до этого нескоро, и мужики со своим снегом были не глупее парижских академиков. Они просто путали озябшего с обмороженным.

— А что ж делать-то? — растерялся хозяин.

— Воды. Тёплой, чуть тёплой, как парное молоко, и ни на волос горячее. Лохань сюда, самовар грейте. И вина ему не лить. — Я перехватил штоф, уже плывший к парнишке из чьих-то сочувственных рук. — Вино на морозе греет только того, кто его пьёт, да и того обманом. Тепло от вина выходит из нутра в кожу, а нутру потом жить нечем.

Руки его я опустил в чуть тёплую воду и дальше делал самое трудное в этом деле.

Ничего.

Подливал горячей понемногу, каждую четверть часа, держал его запястья и не давал никому тереть. Лавка следила за нами, затаив дыхание.

На исходе часа парнишка вдруг сморщился и заскулил.

— Больно, барин! Жжёт! Иголками жжёт!

— Терпи и радуйся. — Хозяин на этих словах поглядел на меня как на изверга. — Боль, братец, это жизнь в пальцы возвращается. Мёртвое болеть не умеет. Раз жжёт, стало быть, пальцы твои живые и при тебе останутся, все десять.

Пальцы отходили сизым, потом багровым, на двух вздулись пузыри, как от ожога. Я повязал их с корпией, велел три дня не студить и пузырей не трогать. Хозяину, который провожал меня до дверей с почтением, я оставил правило, простое.

— Запомни сам и другим накажи. Озябшего, который красный и дрожит, растирай и грей чем хочешь. А белого и твёрдого не тереть никогда. Тёплая вода и терпение. Снег для него опасен.

Домой я пришёл уже затемно и, не садясь ужинать, вытащил чистый лист. Памятка выпрашивалась сама, пятая по счёту, и заголовок лёг с одного маха. «Об обмороженном, отчего его снегом не тереть и как отогревать». Морозы встали надолго, посыльных мальчишек в городе тысячи, и Полторацкому эта бумага понравится. Печатня его нынче любит меня деятельной любовью, листок про угар разошёлся весь.

Значит, и эту тему распространим!

* * *

На Васильевский остров я выбрался через день, отпросившись у больницы до полудня.

Мастерскую Акима Фадеича я нашёл во дворе за стеклянными рядами, по гулу горна и по мальчишке, тащившему короб с песком. Внутри стояла жара, от которой у меня с мороза заломило скулы. У горна ворочался хозяин, кряжистый, седой, в прожжённом фартуке, и на моё «здравствуйте» повёл плечом, не оборачиваясь.