Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 84 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Ваше высокородие. Дозвольте показать то, о чём писано в жалобе. Пробу на подлинность коры. Здесь, при столе.

Чиновники переглянулись. Показывать в присутствии заведено не было, тут верили написанному.

— Показывайте, — разрешил старик.

Я притворил ставень, растворил щепоть подлинной хины в склянке и поднёс к свету. Жидкость взялась слабым голубым светом, нездешним и ровным.

За столом стало тихо. Даже перо секретаря замерло.

А потом худой чиновник по левую руку от старика отодвинулся от стола вместе со стулом.

— Это что же такое, сударь? — спросил он тонко. — Огонь без огня? Отчего оно светится?

И по лицу его я понял, что шаг мой был слишком рискованный.

Я думал об этом, но отказаться от идеи не мог. Это был единственный способ доказать нашу правоту.

Для суда показанной мной наукой не являлось. Это был балаган, где заезжий циркач глотает пламя, а то и вовсе колдовство. Нечто небогоугодное.

Я хотел удивить присутствие, а удивление в казённой комнате работает не на доверие. Оно работает на подозрение. Ещё слово, и вместо записи о пробе в деле появится запись о лекаре, что показывал чиновникам бесовские огни.

— Отчего светится, того до конца не ведает никто, и я не ведаю, — сказал я честно. — Ведомо другое. Подлинная кора этот свет даёт всегда, а поддельная не даёт никогда.

И тут я понял, как доказать, что никаких фокусов и никакого колдовства в показанном опыте нет.

— И чтобы не было речи о фиглярстве, прошу вот о чём, — заговорил я. — Учините пробу сами. Своими руками, от начала и до конца.

— Как это… сами? — опешил худой.

— А вот так. — Я выложил на стол нетронутый пакет с печатью казённой аптеки. — Кора из аптечного запаса, печать цела, извольте сличить. Вскройте, истолките щепоть, разведите водой и поднесите к свету. Я к склянке и пальцем не притронусь.

Старик поглядел на меня из-под тяжёлых век, и в сонных глазах его мелькнуло что-то вроде удовольствия.

— А учините, Пётр Ильич, — сказал он худому. — Учините. Любопытно же.

Худой возился долго. Ломал печать, тёр кору в фарфоровой ступке, которую принесли из аптеки внизу, сопел, оглядывался на меня, не колдую ли я издали. Потом поднёс склянку к окну.

Вода засветилась у него в руках тем же ровным голубым.

Он чуть её не выронил.

— Светится, — доложил он зачем-то, хотя видели все.

— А теперь, тем же порядком, ту, которой торговали под нашим клеймом, — попросил я.

Труха не дала ничего. Мутная водица, и всё. Худой болтал склянкой, подносил её к свету и так и этак, но чуда не выходило. Фокусник не может показать фокус чужими руками. А природа может.

— Извольте занести, — сказал старик секретарю совсем другим голосом. — Проба учинена членом присутствия собственноручно, над корой за казённой печатью. Подлинная кора цвет дала, спорная не дала.

В один день, разумеется, ничего не решилось. Определение вышло промежуточное, поскольку ответчик пока не был найден. Но на крыльце Лемке держал меня за рукав, и пальцы у него ходили ходуном.

— Михайло Алексеевич… Они записали пробу. Вы понимаете? Учинённую их же рукой. Она теперь в казённой бумаге. Навеки.

Я понимал даже больше, чем он. В казённой бумаге поселился кусочек химии девятнадцатого века, и жить ему там предстояло долго.

Радоваться было рано. Через два часа ждало второе присутствие, и вот оно меня обещало быть по-настоящему трудным. Ведь там склянки никто глядеть не будет.