Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 66 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Восьмой день, — записал я. — А ежели цепь порвётся?

— Тогда всё сначала. За свежей материей хоть на четыреста вёрст. — Он повернулся ко мне. — Я на Камчатке цепь два лета вёл, от острога к острогу. Полторы тысячи вёрст, ежели считать по совести. А зимой цепь не водят, Салтыков. Зимой её держат при одном месте и берегут, как огонь в печи.

В моем двадцать первом веке вакцины хранили в холодильниках годами. Здесь же единственным «холодильником» для живого вируса было человеческое тело. Чтобы вакцина не погибла, врачам приходилось выстраивать непрерывный живой конвейер. Каждую неделю нужно было прививать нового ребенка, ждать, пока на его плече созреет правильный пузырек, брать из него каплю лимфы и колоть следующего.

Если наступит зима, дороги занесет или цепочка детей прервется — «живой огонь» погаснет. Вакцина исчезнет, и всю работу придется начинать с нуля, отправляя курьера за сотни верст за новым штаммом.

Я записал и это, и рука моя сама подчеркнула слово «зимой».

На дворе стоял ноябрь. Вывод напрашивался сам, и я проговорил его вслух, чтобы проверить на Робеке.

— Выходит, до весны мне не прививать город. До весны мне имеет смысл только выучиться прививать. Один двор, одна слобода. В таком духе, верно?

— Выходит так, — кивнул Робек. — И скажу вам, это самое умное, что вы могли придумать. Кто начинает широко, тот широко и ошибается.

— Тогда двигаемся дальше. Следующая тема, — проговорил я. — Учёт.

— Реестр. — Он произнёс это слово с удовольствием. — Кому, когда, с чьего плеча. Без реестра вы через год не докажете, что дитя привито, и привьёте его вторично. И, что важнее, не сыщете, где цепь порвалась. Реестр в этом деле половина медицины.

— Реестр будет вести Никитин. У него рука верная и терпение железное.

— Годится. Теперь спрашивайте главное. Вы ведь до него ещё не дошли.

Я поднял глаза от тетради. Робек глядел на меня и ждал.

— Люди, — сказал я.

— Люди, — вздохнул он. — Понимаю, к чему вы клоните. Работать с людьми будет трудно. Материю добыть можно. Цепь вести можно. А вот заставить мать подставить дитя под ланцет нельзя никакими силами. Уговаривать бесполезно. Мне на Камчатке болтали, что я ворожу коровьей кровью. Учёные мужи в столицах писали то же самое, только по-латыни.

— И что делали вы? — поинтересовался я. Мне всерьёз хотелось обучиться у этого человека. Он — тот, кто может мне помочь в моём просветительском деле.

— Искал человека, которому верят. В остроге я привил первым сына старосты. При всех, на площади. И потом неделю ходил мимо его двора, чтоб видели, что я не сбежал. На девятый день староста сам вывел мальчишку и показал плечо. После этого пошли ко мне.

— Не убеждать. Показывать.

— Именно. И начинайте с одного двора. Дальше оно пойдёт само, слухом. Слух в этом деле сильнее указа.

Я дописал страницу и поставил точку. План лежал передо мной весь, как лежит на столе разобранный инструмент. Материя от своей коровы, цепь с плеча на плечо со взятием на восьмой день, зимой держать огонь при одном месте, реестр за Никитиным, а первым прививать того, кому люди верят, и делать это у них на глазах.

А в самом низу листа я приписал для себя ещё одно имя, которое вслух не назвал. Мейер говорил мне когда-то, что Мария Фёдоровна первой благословила дженнерово прививание и что я, лекарь её больницы, в её вкусе. Ежели дело дорастёт до Опекунского совета, ход наверх у меня есть. Пусть лежит до времени.