Книга Второй шанс для Лекаря. Том 2, страница 57 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Я отложил письмо и принялся прикидывать сроки.

Завтра суббота. Послезавтра воскресенье, эфир и Лемке. И две недели Антона Ртищева, которые стремительно заканчиваются.

Что ж… Не стану отказываться! Я приду. Обязательно приду.

Только называть предстоящую встречу стоит своим именем.

Это будет не учёная беседа. Это будет суд.

Суд, на котором продвижение моего стетоскопа рискует упереться в тупик.

В субботу я проснулся ещё до рассвета и первым делом перебрал вчерашнее письмо и разложил намерения вызвавших меня лекарей.

Целей у господ лекарей было три.

Первая: осадить сверхштатного юнца, который возомнил, что дудка умнее уха.

Вторая: уколоть Робека, до которого им дотянуться не по чину, зато можно высечь его протеже.

И третья: отбить у меня охоту соваться в их стены с моими новшествами.

Очевидно, что никакой доклад мне читать не придётся. На доклады отводится куда больше времени. Они просто решили меня опозорить, а для позора полчаса вполне достаточно.

Стало быть, и цель моя на сегодня была одна, скромная. Не выиграть спор. Там его выиграть невозможно, это я уже точно понял.

Надо всего лишь отбиться, сохранить достоинство и не потерять позиции. Не дать им навредить моему делу. Пусть я не выиграю, но сделаю так, чтобы в будущем у меня появился шанс на победу.

Выехал я пораньше, с запасом. Извозчик провёз меня по Литейной до самой Невы, и дальше начался тот Петербург, которого в моём веке уже не увидишь.

Моста через Неву не было. Совсем никакого. Там, где в моей памяти стоял литой красавец на быках, по серой воде тянулась низкая цепочка барок с настилом поверху, шаткий наплавной мост.

Через месяц, к ледоставу, мост этот разведут и уберут до весны, и город на полгода разломится на части, между которыми ходят по льду. А ещё, помню, жаловались люди в моём веке, как неудобно им оттого, что мосты летом разводят.

Девятнадцатый век — вот где неудобно!

Выборгская сторона состояла в основном из одних заборов да огородов. Кругом грязь. Окраина.

А потом из-за голых лип поднялись длинные корпуса Военно-сухопутного госпиталя Петровской ещё постройки, со своей церковью. Сразу за ними высилось монументальное, совсем ещё новое каменное здание Медико-хирургической академии с колоннами. Ей не исполнилось и десяти лет.

Я поглядел на эти стены и едва заметно улыбнулся. В моём веке на этом самом месте будет стоять главная военно-медицинская школа страны, с клиниками и кафедрами, с именем, которое знает всякий врач. А пока тут пахло кислыми щами и сыростью из госпитальных подвалов.

В залу меня ввели ровно в два.

Коллег-лекарей оказалось поболее дюжины. Мундиры и седины, у двоих парики старого фасона. Молодых людей среди них, разумеется, не было.

Все они сидели за длинным столом. Во главе старший доктор, сухой, с постным лицом, а по правую руку от него письмоводитель с бумагой. Мне стола не полагалось. Мне полагалось место посреди залы, как рекруту на приёмке.

— Господин Салтыков, — старший доктор поглядел на меня поверх бумаги. — Общество наслышано, что вы врачуете посредством некоей трубки. Извольте изложить основания. Время ваше пошло.

— Основание одно, — сказал я. — Через трубку слышно то, чего ухом не услышать. Хрипы можно различить порознь, дыхание разделить по частям и добраться до самого стука сердца. Слышно, где сидит болезнь и где её нет. Кто слышит точнее, тот и лечит вернее. Вот и все основания, господа.