Книга Второй шанс для Лекаря. Том 2, страница 2 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Да, это действительно работает именно так.

При резком удалении большого объёма жидкости или гноя из грудной клетки происходит так называемый медиастинальный шифт. Резкое смещение средостения и сердца обратно на своё место. Это приводит к шоку, падению давления и рефлекторной остановке сердца.

— Стало быть, так. Нынче ему кору ивовую от жара, питьё тёплое, полусидя держать, на подушках. Бульон, сколько влезет. А режем завтра поутру, — сообщил я.

В этом веке в принципе все операции стремились проводить исключительно утром при солнечном свете. Отсутствие полноценного освещения — огромная проблема для хирургов девятнадцатого века.

— И вот что, — добавил я. — Робека предупредим и позовём. Дело небывалое, при таком деле главный врач в свидетелях дороже золота.

Об этой операции лекари знают, но боятся её из-за высокой смертности. Я всё равно её проведу. Сделаю то, что должен. Но ко мне определённо возникнет ряд вопросов.

Снова.

Штосс узнает так и так. Так пусть узнаёт о деле сделанном.

Авдееву я растолковал попроще. Хворь его спряталась в груди, как гной в нарыве, и завтра я этот нарыв открою, а нынче его дело пить, есть и спать полусидя.

— Барин… — прохрипел он и всё же смог задать тот вопрос, который произнести ранее не решился. — А я выживу?

— Выживешь, — сказал я. — Ты у меня уже сколько раз выживал? Дело привычное. Выживешь и ещё раз для ровного счёта.

Он слабо улыбнулся. А я вышел из палаты и остановился в коридоре, привалившись к холодной стене. Одно дело сделано, вернее, назначено. Теперь Скопин. Потому что явиться к отцу я мог с чем угодно, хоть с гноем на руках, но только не с пустыми ножнами.

* * *

Праздничный город гулял. От церквей тёк народ, сытый благовестием, у ворот победнее выносили нищим пироги, и над всем этим стояло высокое, чистое небо. Столь редкое для Петербурга.

Сегодня восьмое сентября. Рождество Богородицы. Начало церковного новолетия и Осенины. Время, когда земля заканчивает отдавать урожай, а осень окончательно вступает в свои права.

Я шёл сквозь праздник скорым шагом и ничего не замечал, поскольку был занят другими мыслями.

На Большой Мещанской, под вывеской с тремя шарами, ставни стояли всё так же запертыми. Я забарабанил в дверь, уже почти ни на что не надеясь, и вдруг внутри шаркнуло.

— Заперто! Не принимаю нынче!

— Силантий Поликарпович, это Салтыков. Отоприте. Я по уговору, и день мой ещё не вышел.

За дверью помолчали. Потом загремел засов.

Скопина было не узнать. За те недели, что мы не виделись, цепкий, сухой, глянцевитый процентщик постарел лет на десять. Небритый, в мятом сюртуке, с глазами, красными не то от бессонницы, не то от болезни. Он посторонился, впуская меня, и запер дверь обратно.

— С деньгами пришли, — тускло уронил он, и это был не вопрос. — Вижу. Вовремя вы, господин Салтыков. Да только опоздали.

— Это как понимать?

— А так, — он прошёл за конторку, но садиться не стал, опёрся на неё обеими руками, как стоят над могилой. — Продал я вашу шпагу. Вчерашним днём. Купцу одному, охотнику до старинных вещей. Задаток взял, вещь обещал нынче к вечеру свезти.

Внутри у меня начал подниматься гнев, но я его задавил. Криком тут было не взять. Тут надо было сначала понять, почему он так поступил.

— Силантий Поликарпович, — я положил на конторку свёрток с деньгами, и он глухо стукнул. — Здесь двести тридцать три рубля, до копейки. Уговор наш был до восьмого сентября. Нынче восьмое, и оно ещё не кончилось. Вы человек точный, точнее вас я в этом городе людей не встречал. Что стряслось, что вы свой же уговор вперёд срока порушили?