Книга Второй шанс для Лекаря. Том 2, страница 16 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Дак бардой, батюшка! — охотно отозвалась вдова. — С винокурни привозят, за полцены почти. Свинья её страсть как любит, жрала, не оторвать…

— Жрала, — сказал я. — А теперь лежит. Ну, бог в помощь.

Барда — это водянистая кислая жижа, которая остаётся на винокурнях после выгонки спирта. Местные бедняки скупали её за копейки как дешевый корм. Свиньи обожают этот дрожжевой запах и жрут барду до отвала, моментально хмелея, но для их желудков свежие отходы брожения — чистый яд.

Я вышел, оставив Никитина во дворе. Всё, что было надобно, я уже видел и слышал.

Барда с винокурни, дешёвая, а по осени ещё и прокисшая в тёплой кадке, свинья её жрала от пуза, покуда брюхо не встало колом. Отравление сброженным кормом, вздутие, воспалённое нутро. Людей с тем же самым я видал каждую неделю, только у них это звалось «переел да перепил на праздники».

Никитин догнал меня за углом, и там, на ходу, я продиктовал ему лечение, загибая пальцы.

— Пишите в голове, Алексей Степанович. Первое: барду вон. Всю, и кадку выскоблить кипятком, в ней вся беда и киснет. Хозяйке скажете, корм дурной попался, у винокура спрашивать, не мешал ли чего. Второе: сутки не кормить вовсе. Совсем, как бы ни визжала.

— Как бы ни визжала кто? — уточнил Никитин.

— Да обе! И хозяйка, и свинья. Воды чистой больше давать, и только воды. Третье: уголь берёзовый истолочь мелко, две добрые горсти, разболтать в тёплой воде и влить. Хоть из бутыли в пасть, хоть в пойло, коли станет пить сама. Уголь дурноту из брюха в себя вбирает.

У людей так же работает. И это уже практикуется в этом веке. Но с объяснениями, почему уголь поглощает отравляющие вещества, лучше подождать. Ещё не время.

— Назавтра ещё раз повторить всё, что я сказал, — продолжил я. — Четвёртое: со второго дня жидкая болтушка из отрубей, тёплая, и давать помалу. Отойдёт брюхо, начнёт есть, тогда прибавлять можно. Дня через три свинка будет крепче нас с вами. Повторите.

Никитин повторил слово в слово, как повторял за мной назначения в палате. Потом помялся.

— А если… не встанет?

— Встанет, — я усмехнулся. — Отравленное брюхо, Алексей Степанович, лечится одинаково что в Мариинской, что в хлеву. Голод, вода и уголь. Проверено на купцах, а купец от свиньи по нутру отличается меньше, чем ему хотелось бы. Ступайте. И вот ещё что: хозяйке про меня ни полслова. Вычитали у немцев, и точка.

Через два дня Никитин явился на службу сияющий, как надраенный самовар. Свинка встала, свинка ела, Степанида Карповна простила долг за месяц вперёд, звала его теперь Лексеем Степанычем, а не дармоедом, и уже сосватала его лекарскую славу двум соседкам, у одной куры дохнут, у другой — поясница. Но поясница благо не у скота, а у самой женщины.

Радовало меня, что Никитин впервые за всё знакомство смеялся в голос. И всё это после лечения какой-то свинюшки. Человек, у которого за спиной перестало гореть жильё, работает вдвое лучше. А мне его руки ещё ох как понадобятся.

Быт мой среди Бутурлиных за эти дни изменился. И причина тому — мой отец.

Жизнь с ним под одной крышей оказалась наукой особого рода. Вставал он в шесть, в любую погоду шёл со двора пешком, час ходил по своим сенатским делам или просто по набережной. Воротясь, час сидел за бумагами.

Со мной он был ровен, скуп на слова, но внимателен. Вечерами они с бароном садились за стол, и из гостиной часами тёк неспешный стариковский разговор, который я слушал вполуха и из которого узнавал о собственной семье больше, чем из всех расспросов. А раз, проходя, я услышал и своё имя.