Книга Второй шанс для Лекаря. Том 2, страница 115 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Отлежать? В походе-то? — он усмехнулся углом рта. — Вы, я гляжу, войны не видали.

— Зато видал тех, кто не отлежал. Выбирайте сами, поручик.

Ртищев подумал и кивнул. По-настоящему кивнул, как приказу.

Его мать тронула меня за рукав, когда он пошёл к возку.

— Вы уж простите его, сударь, коли что было не так. Он у меня один. Характер у него трудный, но что же с ним поделать? Простите, если обидел он вас. Я очень им дорожу.

— Знаю, сударыня. Потому и лечил.

Она вышла на крыльцо, перекрестила сына, потом, помешкав, меня. Фомич подсадил барина в повозку. Большая склянка тёмного стекла ехала в сундучке, между рубах, и я знал, что Фомич будет беречь её пуще барского серебра.

— Прощайте, лекарь! — крикнул Ртищев уже с возка. — Даст бог, свидимся!

Возок тронулся, брызнул грязью и покатил к заставе. Я стоял и глядел ему вслед, покуда он не пропал за поворотом. Из всех, кто провожал нынче поручика Ртищева, я один знал, куда он поспевает. Армия сходилась где-то в Моравии, и календарь у меня в голове был неумолимее любого полкового приказа. Я вылечил человека точно к сроку. К тому самому сроку, к которому лучше бы всего опоздать.

Помочь тут было нечем. Оставалось делать своё дело и ждать вестей.

С этим делом я покончил, и тем же днём в Мариинской меня ждал Штосс со своей ведомостью, и по тому, как он разложил её на столе, углом к углу, стало ясно, что немец доволен.

— Несколько дней я вёл отчёт. Кроме того, учёл ещё, как пользовались вы своей трубкой в течение месяца, и как ею господин Робек распоряжался. И уже собрал многое, — сказал он вместо приветствия. — Семь столбцов. Извольте глядеть.

Я принялся изучать. Сухие цифры Штосса говорили лучше всякой хвалебной речи. С той поры, как трубки появились в палатах, грудные хвори у больных начали выявляться живо. На третий, на четвёртый день, когда ухом ещё слушать нечего. Дважды трубка нашла болезнь там, где её не ждали вовсе. Столбец находок против столбца упущений, и счёт был такой, что я бы сам не поверил, не веди его человек, с которым ранее у меня были крайне напряжённые отношения.

Даже несмотря на то, что со Штоссом мы в каком-то смысле сдружились, я знал точно, что он ни за что не станет приписывать мне славу просто так, без причины.

— Складно выходит, господин Штосс, — заключил я.

— Выходит то, что записано, — сухо ответил он. — Записано верно. Прочее меня не касается.

— А ведь месяц назад вы полагали трубку ерундой бесполезной. Блажью.

— Полагал, — он собрал листы в ровную стопку и выровнял её о стол. — Цифры показали иное. Я служу цифрам, господин Салтыков. Что я при этом полагаю, значения не имеет.

Лучшей похвалы от этого человека не добился бы и государь.

— Вот, извольте, — Штосс перевернул лист и провёл ногтем по строке. — Истопник с Гороховой. Ухом слушали, всё было чисто. Трубкою нашли на четвёртый день. Нынче выписан. Что тут ещё думать? Делает своё дело ваше изобретение!

Строка была как строка, восемь слов и цифры. А за нею стоял живой мужик, который ушёл отсюда на своих ногах и топит теперь чью-то печь. Ради таких строк всё и затевалось.

В коридоре меня перехватил сияющий Никитин, уже со своей трубкой за пазухой, и выпалил на ходу, что у роженицы со двора слышал нынче двойной стук. Два сердца заместо одного, и повитуха сперва бранилась на бесовскую палку, а после сама просила дать послушать.