Книга Последний характерник, страница 37 – Валерий Евтушенко

Накал боя передался в глубину лагеря, где уже стали раздаваться крики о необходимости отступления к замкам. Услышав их, Вишневецкий подскакал к паникерам, крикнув в гневе: «Лучше принять смерть здесь, чем ждать пока Хмельницкий будет тащить нас за ноги из замков, потому что ничего другого не выйдет, если отступим в замки. Даже, если мы сами какое — то время могли бы укрываться за их стенами, куда денем обоз и всю челядь?!» Видя, что паникеры устыдились, и крики об отступлении прекратились, он обратился к тем, кто находился в лагере с коротким призывом: «Кому любо умереть со мной, ко мне!». Воодушевленные словами князя, к нему присоединились не только те, кто еще несколько минут ратовал за отступление, но и большинство челядинов. Во главе с Вишневецким, лично возглавившим свои собственные и сына панцирные хоругви, они ринулись на казаков и татар, напиравших на хоругви Собесского, отбросили их от валов и частично загнали в пруд, густо окрасив воду кровью атакующих…

Картина на поле боя изменилась стремительно. С замершим сердцем Иван видел, как «крылатые гусары» разметали корсунцев, словно смерч сухую солому. Морозенко, оказался в окружении один и, вертясь на коне, словно уж, отбивался сразу от десятка гусар, стремившихся взять его живым. На выручку побратиму ринулся Иван Богун, напоминавший в своей развевающейся керее горного орла, но навстречу ему метнулась гусарская хоругвь и сам могилевский полковник оказался в окружении, вынужденный отбиваться от наседающего на него противника. Получив неожиданную помощь, Остророг также перешел в наступление, ударив с фланга на заднепровцев хоругвями полковников Мисельского и Клодзинского, а Лянцкоронский повернул хоругви ротмистров Панского и Понятовского, окружив и татар, и заднепровцев Бурляя. Остальные осажденные, воодушевленные их примером, также перешли в контратаку, отбрасывая казаков от валов по всему фронту.

Серко не в силах больше сдерживаться, повернул голову к гетману, находившемуся в шагах пятидесяти от него, и вперил в него свой горящий взор, мысленно требуя, настаивая, заклиная Хмельницкого послать его в бой. В ту же секунду их взгляды встретились и, мгновение помедлив, гетманская булава повелительно метнулась вперед. Она еще не успела опуститься вниз, а Серко уже, повернувшись к своим охотникам, крикнул, перекрывая шум битвы: «Гайда!». Верныдуб и сотники повторили эту команду, и, рванув с места в карьер, полк охочекомонных помчался вперед.

Восемь тысяч конских копыт словно плугом стремительно вспахивали верхний слой земли и травы на лугу, охотники мчались, низко пригнувшись к лукам седел, всеми овладело знакомое каждому опытному солдату упоение боем. Хоругвь Панского не успела повернуться лицом к внезапно появившейся коннице и ударом двух тысяч взметнувшихся в руках охотников клинков была искрошена за несколько минут. Такая же участь постигла и хоругвь Понятовского. Почувствовав поддержку, воспрянули духом казаки окруженных корсунского, могилевского и гадячского полков, тем более, что вслед за Серко на выручку татарам уже летел сам грозный Тугай — бей. Находясь в самом центре вспыхнувшего с новой силой сражения, Серко увидел, что шагах в трехстах от него конь Морозенко свалился наземь, и на упавшего корсунского полковника навалилась целая куча солдат. С искаженным яростью лицом к нему прорывался Иван Богун, сметая ударами сабли всех на своем пути, но внезапно и он, схватившись за грудь, медленно склонился к луке седла. Несколько казаков тут же окружили его, уводя своего раненого полковника с места боя. Переведя взгляд в сторону, Серко увидел, что неподалеку от него Бурляй, словно бешеный вепрь — одинец бросается со своими людьми на выстроившуюся в каре немецкую пехоту, но презрение казаков к смерти встречало ответное мужество ветеранов тридцатилетней войны, спокойно отражавших все их атаки. В горячке боя гадячский полковник не заметил, что сзади к нему устремились несколько гусар, намереваясь пронзить его своими длинными копьями. Этого Иван допустить не мог, поэтому, призвав на помошь свое чародейное искусство, заставил все процессы обмена веществ в своем организме ускориться. Причем он с удивлением понял, что сила его искусства заметно возросла, так как ускорился не только он сам, но и его Люцифер. Для всех окружающих время словно замедлилось, поэтому Серко вместе с конем не составило труда в доли секунды преодолеть расстояние, отделявшее его от Бурляя, и сначала обрубить наконечники нацеленных на полковника копий, а затем снести головы и самим гусарам, которые так и не поняли, кто стал причиной их смерти. Не выходя из состояния транса, Серко развернул коня в сторону, где гусары окружили Морозенко, но понял, что помочь ему он уже не сможет. Дело было даже не в расстоянии, а в том, что корсунского полковника уже связали и тащили в замок, а на пути Ивана встала целая гусарская хоругвь Дмитрия Вишневецкого. В бессильной ярости Серко налетел на нее и рубил, рубил без отдыха гусар, которые воспринимали его, словно размытый силуэт, поэтому не успевали защититься или ответить ударом на удар… Все же, как ни сильно было волшебное искусство Ивана, но и он выдохся, постепенно откатываясь к своим охотникам. Воспрянувшие духом гусары вновь начали теснить казаков, но в это время сбоку в их ряды врезался свирепый Тугай — бей, придя на помощь татарам, которые тоже попали в окружение. Бесстрашный и отважный воин был перекопский бей, но и ему не повезло. Кто — то из гусар ударил его кончаром прямо в лоб и только стальная мисюрка, разлетевшаяся от удара, спасла ему жизнь, хотя он бессильно склонился к луке седла, получив ранение в голову.