Книга Золотое время, страница 36 – Ирина Богатырева

— Приду. А сейчас уходи. Тебе нечего делать в кузне.

Она ушла и больше никогда у него не появлялась. Все стало как раньше. Она победила. И люди поняли, что Варна – человек, а не колдун: он тоже не устоял против Золны.

Теперь ты знаешь, Волла, почему Варна не скоро вернулся за своими чертежами и кожей с крыла железной птицы. Он вернулся, когда смог.

Толчок, еще, но это не борьба – она уже знает, что она его, смирилась и не сопротивляется. Ощутив это, он врывается в нее с силой, страстью. Напряжение тут же отпускает, становится хорошо до слез. Нет, это не борьба, это любовь. Это и есть его любовь. Толчок, еще, таз делает судорожные движения – и он врывается в черноту, пустоту, не находя под собой ничего…

Горячее течет по бедрам, и он просыпается. Вскидывается в постели – так и есть! Как пацан! Матерится, зажимает член через трусы. А тело еще трясет от прожитого во сне наслаждения. Вскакивает, выглядывает за дверь – в коридоре никого, на кухне что-то шипит, мать возится. Быстро юркает из спальни – и сразу в душ. Как пацан, думает снова, и теперь чувствует от этого не стыд, а прилив сил: он-то еще ого-го, оказывается!

Хотя чего тут ого-го. Мудачный сон. Сто лет не снился. Уже думал, что пережил. Но нет, он здесь, всегда с ним. Всегда в нем. Как попытка закрыть все, попытка найти прощение. Настя при этом не снится никогда, вообще человек, женщина – никогда. Одна пустота, один ужас – отсутствие человека. И вот это: боль, стыд – и потом срамное, влажное наслаждение. С ней – и не с ней. Думал же тогда, что с ней. Оказалось – непонятно с кем. С пустотой, чернотой. С одной неведомой, жуткой пустотой.

Душ разогревает, кожа краснеет. Вдохнуть поглубже – и врубить холодную. Рычит от удовольствия. Все можно пережить. Ну, накатило, с кем не бывает. Сто лет не приезжал к матери, не спал в старой своей комнате. Специально выпросил два дня выходных к командировке, чтобы пожить у нее, хоть пообщаться по-нормальному. А тут воспоминания, юность, все дела – с кем не бывает. А поллюции у зрелого мужика – признак хорошего здоровья. Ведь так? Будем считать, что так.

Он жестко растирается полотенцем, заворачивается и идет в комнату – одеваться.

На самом деле признак не здоровья, конечно, а воздержания. Наталья уехала полгода назад. Да и до этого давно ничего у них не было. Ни с ней. Ни с кем. Пока одевается, заправляет постель, сам не отдает себе отчета, как в голове прокручивает знакомых девушек – некогда девушек, теперь, конечно, женщин, тетенек, все до одной из прошлой, из местной жизни, которую оставил двадцать лет назад. Прокручивает, вспоминает, думает, а что будет, если кому-то из них позвонить. Обрадуются? Хотя бы узнают? Нужен он им, как собаке пятая нога. Ладно, все лучше думать о них, чем о Насте, натыкаться на нее в памяти. Выкинуть надо из головы этот сон. Он все давно забыл. Одно имя, и боль, и непроходящая тоска. Но он-то знает, что это ее хотел тогда, боялся и хотел – а получил пустоту, одну пустоту. Себя не обманешь.

Он закрывает глаза.

Настя.

Сабантуй прыгает на постель, прямо на не расправленное еще покрывало.

— У, вражина! – Ильдар находит, на ком выместить досаду и мутно закипающую в душе тоску, и наотмашь шарахает кота покрывалом. Сабантуй шипит, плюется и галопом, выгнув хвост, скачет на кухню – жаловаться маме. Он вчера еще подозревал, что от гостя ничего хорошего ждать не стоит, и вот, пожалуйста. Ильдар смеется вслед – кажется, полегчало.