Книга Золотое время, страница 21 – Ирина Богатырева

Тогда вхожу и я.

В квартире пахнет едой: хлеб испекся, жарится рыба. Дети шумят и канючат. Кто-то включил телевизор. Мне тепло и приятно. Я стою в дверях и слушаю, стою и внимаю, стою и осознаю, как устроен их мир, кто мы такие, а кто – они. И так хорошо мне, что хочется плакать. В доме у своего бога хочется плакать от счастья, оказывается.

Женщина выходит из кухни с тарелкой в руках, в тарелке – оранжевое, как брызги солнца. Женщина видит меня, глядит без удивления и страха.

— Дети, вы опять дверь забыли запереть!

Уходит в детскую. Я стою, жду. Я вечность могу здесь стоять.

— Вот вам морковка, чтобы все съели, – слышу ее слова. – Кто кушает морковку, у того всегда хорошее зрение, ясно? А кто смотрит телик, должен кушать морковку ведрами. Андрюша, ты меня понял? Нормально садись, так можно подавиться.

— Я намальна! Я хочу акаладку. Можно мне акаладку?

— Сначала морковку, потом шоколадку. Лиза! Не бери у него игрушки, сколько раз говорить!

— А чего он первый хватает!

— Я – мутик. Мама, можно мутик?

– Черный плащ! Только свистни, он появится. Черный плащ! Ну-ка, от винта, –кричит телевизор, громко играет музыка.

Она долго остается с детьми. Говорят, смеются. Я успеваю снять шубу – жарко, нечем дышать – и сваливаю ее в углу. Большая, громоздкая шуба стоит там, как беременная оленуха, тупо оглядывается, терпеливо ждет. Как и я.

Когда женщина идет назад, тарелка у нее пустая, она подбирает с нее остатки моркови, кладет в рот, и пальцы у нее рыжие. Останавливается, смотрит на меня. Кажется, она ждет, что я заговорю первой. Но я молчу. Я не знаю, как можно начать говорить с богом.

— Ты кто? – спрашивает она наконец, будто смирившись, что я не уйду.

— Я Волла. Пырра-Волла.

— Зачем ты пришла?

— Я к тебе, Матерь! О великая, от тебя я жду помощи и защиты!

И падаю к ее ногам. Успеваю увидеть ее красивые красные туфли с опушкой.

— Ой, не надо! – Она тянет меня за руку. – Вот как я такого не люблю. Идем на кухню.

Я поднимаюсь и послушно иду за ней. Мне жарко, но я не смею раздеться.

— Чаю?

Я не знаю, что сказать, но она не ждет ответа. Отворачивается. Наливает воду. Ставит чайник. Щелкает выключателем. Я стою посреди большой, залитой светом кухни. Пахнет пирогами. От голода кружится голова.

— Что стряслось? – спрашивает Матерь, наконец оборачиваясь.

— Меня зовут Пырра-Волла. Я прошу у тебя справедливости, о Матерь…

— Погоди. – По ее лицу пробегает тревога. – Ты одна пришла? Тебя никто не послал?

— Одна.

Я теряюсь. Даже оглядываюсь – вдруг кто-то стоит за моим плечом? Но нет. Я одна.

Щелкает чайник. Матерь наливает в стакан кипятку.

— Хорошо. Продолжай. – Ставит передо мной стакан и кивает: садись, мол.

Я подвигаю стул и сажусь на самый краешек. Так непривычно сидеть на высоком! Из стакана вкусно пахнет травой: чабрец, мята, ромашка. Плавают крошечные листочки. Я шумно хлебаю и улыбаюсь: язык обожгла.

Матерь смотрит и улыбается тоже:

— А я думаю, с чего это у меня голова гудит с утра. Ладно, давай. Говори.

И я ей рассказываю всё. Всё от начала, от Камлаков и Пырра, всё, как рассказала уже тебе – если слушала, ты помнишь, Волла. Матерь, конечно, и без меня все знала, но боги любят, когда им рассказывают.

Когда я заканчиваю, она уже допила свой чай, а мой остыл. Я выпиваю его залпом. Смотрю на нее и жду, что скажет. Сердце ноет во мне и скулит. Глаза у нее странные, они как будто затуманены печалью. Она задумчиво гладит пальцами стол, у нее нежно-розовые ногти. У богов цветные ногти, оказывается.