Книга Однажды кажется окажется, страница 20 – Елена Рыкова

— Ребята! Я слышала, как Карл Степанович сказал в столовой, что после экскурсии вам полагается свободный час в городе. Это действительно так. Это принято у нас в лагере… в обычных обстоятельствах… но, учитывая, что из «Агареса» пропала девочка, я прошу вас не расходиться… Здесь, в Гурзуфе, за вас отвечаю я, и мне не хотелось бы, чтобы с кем-нибудь из вас что-то случило…

Аллу Павловну снова никто не слушал. Стайка велосипедистов уже исчезла, направившись куда-то в город, девочки-синхронистки, повернувшись к библиотекарше спинами, покупали газировку. Толпа теннисистов двинулась к ступеням, ведущим к морю. Новенькая, покачавшись туда-сюда, всплеснула рыжими волосами и последовала за ними.

— Ребята, куда же вы, постойте! – Библиотекарша металась из стороны в сторону, не зная, за кем броситься.

Марта стояла рядом. Жалость к Алле Павловне пронзила её.

— Не переживайте вы так, – сказала девочка. – Через час они вернутся к автобусу. Всё будет в порядке, не впервой.

— Марта, – библиотекарша смотрела на неё умоляюще, – ну хоть ты со мной останься. Мне страшно за вас, понимаешь?

— А чего вам страшно? – уточнила Марта. Замаячившая перспектива провести час наедине с Аллой Павловной мгновенно лишила её и жалости, и симпатии к библиотекарше. – Я это… Бабушке открытку обещала отправить! – И, не дав Алле Павловне ответить, она резко развернулась и побежала.

Когда риск быть пойманной миновал, Марта перешла на шаг: улочка брала резко вверх, и на жаре девочка быстро запыхалась. Вскоре она нашла почту на маленькой площади с круглым фонтаном, которую местные жители называли Пятачком, отослала бабушке открытку с видом Медведь-горы и вышла на улицу в поисках мороженого.

Вечерело. Солнце закатывалось в море. Красные лучи пронизывали тёмную массу зелени вокруг развалин на углу Пятачка. Ветер шумел в верхушках старых платанов.

Марта хотела спросить, где тут кафе или магазин, и подошла к небольшой группе людей. В центре её сидел старый нищий, сгорбленный и бородатый. Его длинные белые волосы были собраны в хвост, перетянутый чёрной резинкой. Выцветшие глаза горели в сумерках. Крупный нос картофелиной торчал на лице. Перед ним на земле стояло грязное синее блюдце с парой монет. Поодаль, привязанная к платану засаленной верёвкой, обмахивалась хвостом корова, источая смешанный аромат молока и навоза.

— Ахвал-джан^[17], говори, – тихо сказал один из мужчин.

— Любовь матери родится раньше ребёнка, и когда умрёт мать – всё ещё живёт, – начал старик. – В деревне у нас жила Земинэ, и у неё была дочь Шерифэ. «Мама, я боюсь чего-то», – сказала раз Шерифэ. «Не бойся, дитя». А сама испугалась, стала гладить дочь, заплетать её волосы в мелкие косички, шептала ласковое слово: «любимое, бесценное дитя моё».

Марта увидела камень, плоский, как табуретка, и села на него. Он был нагрет солнцем и на закате медленно остывал. От голоса старика не хотелось уходить. Её никто не прогонял, не шикал.

— Ласка матери – как ветерок в душный день, как пригрев солнца в ненастье, – продолжал он, и ещё тише становилось вокруг. – «Мама, человек, который приходил утром, нехорошо смотрел». – «Эх, Шерифэ, часто кажется так. Зачем дурно думать?» – «Мама, соседка говорила: он от Топал-бея^[18], которого зовут Хромым. Ходит по садам, высмотрит девушку, скажет хозяину. Бей возьмёт девушку». – «Ничего не бойся, родная. Не отдам тебя за Топал-бея – за молодого, красивого отдам». Оглянулась Земинэ. Кто-то хихикнул за углом: человек стоял там. «Слышал, говоришь смешно ты. Зачем молодой, зачем красивый? Богатый надо – тебе лучше будет. Десять служанок будет, на шелку лежать будешь, баклаву^[19] делать будешь». Плакала Шерифэ, прижалась к матери. «Ах, боюсь, мама!» – «Не бойся, дитя. Придёт Топал-бей – убежим на мельницу к дяде. Не выдаст дядя». Легла Шерифэ на колени к матери; гладит мать её голову, заснула дочь. Только неспокойно спала. Сон видела: гонится за ними Хромой хан, и обернулись они в скалы. Хоть светила луна, пробежал мимо Топал-бей. Под утро сон видела. Если под утро сон – скоро сбывается. Так случилось и с Шерифэ. Пришла сваха, худа. Прогнала Земинэ сваху. Обиделась та. «Эй, гордая! Плакать будешь». А на другой день к вечеру приехал Топал-бей со слугой к Земинэ. «Если будет кричать, заткни ей глотку». Коршун, когда падает на цыплёнка, не боится курицы. Хоть мать, а нечем защитить. Только когда опасность близка, ухо чутким бывает. Услышала Земинэ топот коней, догадалась; крикнула дочери, и убежали женщины на мельницу. Не нашёл их Топал-бей. От дома вилось ущелье, как змея; за поворотом не видно человека. Понял Хромой-бей, куда убежали женщины, поскакал за ними. «Вот скачет Топал-бей. Что будем делать?» – испугалась Шерифэ. Вспомнила Земинэ сон дочери: «Хоть бы так и случилось». И только подумала – и сама, и дочь стали как скалы, в двух шагах одна от другой. Подскакал Топал-бей к ним, стал искать. «Лучше выходите – не вам со мной спорить!» Напрасно сказал так Хромой-бей. Слаба женщина, а когда спасает дитя – твёрже камня бывает. Оглянулся бей на скалы. Точно не скалы, а женщины. Одна бежит, а другая присела. Догадался, что колдовство. И велел пригнать десять пар буйволов. Накинули люди арканы на скалы, рванулись буйволы, треснул камень, точно заплакал кто-то в нём: «Пропадаю, мамочка!» И услышали люди, как кто-то крикнул от большой скалы: «Я с тобой, ничего не бойся!» Испугались люди. Не один, все слышали. Бросили буйволов, убежали в деревню. Поскакал и Топал-бей за ними, боялся оглянуться, чтобы самомуне окаменеть. Долго потом не ходили туда, а когда пришли – увидели, что остались скалы на месте. Они и теперь стоят там же, за мельницей Кушу-Дермен, на Каче. Только неизвестно – убежали из них женщины или навсегда остались в скалах. Эх, Топал-бей, не всякую вещь купишь, не всё возьмёшь силой!..^[20]