Книга Судьба бастарда, страница 153 – Евгений Панов

Когда огонь прекратился, наши войска, словно освобождённые от невидимой цепи, поднялись в атаку. Калдарийцы, несмотря на упорство, не выдержали натиска. Их линии дрогнули, и они начали откатываться назад, оставляя за собой искорёженные орудия и брошенные укрепления. Мы отбросили их на несколько десятков километров, освобождая каждый захваченный населённый пункт с тем упорством, с каким защищали свой последний рубеж.

Моя дивизия, измотанная бесконечными боями и потерявшая две трети личного состава, больше не могла сражаться. Её вывели в тыл для отдыха и переформирования.

Меня же вызвали в столицу. В повестке не уточнялось, зачем, но я подозревал, что это не просто формальность. Возможно, император или его советники решили лично узнать, каким чудом удалось удержать Арцбург, а возможно что-то большее. В любом случае я оставлял свою потрёпанную дивизию с чувством, что мы сделали всё возможное, чтобы история этого города не оборвалась в тёмных страницах завоевания.

Я ступил на перрон столичного вокзала и полной грудью вдохнул пропитанный запахом пара и дыма от паровозов воздух. Он был густым, тяжёлым, и всё же в нём чувствовалось что-то особенное, столичное. Этот воздух казался насыщенным жизнью, суетой и чем-то неуловимо мирным. Для меня, только что вернувшегося с передовой, он стал словно глоток другой реальности, где люди живут без обстрелов и постоянного страха.

Вокзал, огромный, со сводчатыми потолками, украшенными лепниной, шумел и жил своей привычной жизнью. Пахло свежезаваренным чаем из вокзального буфета, жареными пирожками и угольной пылью, принесённой с путей. Крики носильщиков и объявления, выкрикиваемые служащими, смешивались в один непрерывный гул.

На соседнем перроне толпились люди. Кто-то стоял молча, опустив голову, кто-то обнимал своих близких, пытаясь удержать слёзы. Мать крепко прижимала к себе молодого парня в шинели, а тот, стараясь быть сдержанным, уверял её, что обязательно вернётся. Там же стояли дети, держась за руки, будто боясь потеряться в этой толпе.

Внезапно паровоз издал длинный протяжный гудок, выпустил в воздух густой клубок пара, и тут словно по сигналу грянул марш. Оркестр заиграл «Кадетский марш», известный мне как «Прощание славянки». Я слышал, что его исполняют, провожая эшелоны на фронт, и это уже стало традицией, но в этой жизни мне ещё не доводилось видеть этого своими глазами.

Музыка разлилась над перроном, и время будто замедлилось. Я невольно замер, глядя на уходящий эшелон. В груди что-то болезненно сжалось, а к горлу подступил тугой комок. Эти звуки пробудили воспоминания – лица тех, кто остался на передовой, тех, кто не дожил до этого дня. Я думал о них и о тех, кто сейчас отправлялся навстречу своей судьбе. А ещё в моей памяти встали лица из старой кинохроники другого мира. Такие же лица солдат, отправляющихся на защиту своей Родины.

Эшелон тронулся. Вагоны медленно начали двигаться, скрипя и постукивая колёсами на стыках рельсов. Солдаты из окон махали руками, а оставшиеся на перроне провожающие вскидывали вверх платки, чтобы их было видно.

Я поднял руку к фуражке в воинском приветствии, отдавая дань уважения этим людям, отправляющимся защищать родину. Так я стоял, словно укоренившись на месте, пока последний вагон не прошёл мимо меня, оставляя за собой лишь мерное постукивание колёс.