Книга Обреченный венец, страница 143 – Елизавета Дворецкая

Но едва пошла «первая беседа», как чинный ход «княжьего стола» был нарушен самым отчаянным образом. По браной скатерти вдруг побежали невесть откуда взявшиеся мыши. Сперва одна боярыня взвизгнула и вскочила, стряхивая пакость с колен праздничного платья, потом другая увидела наглую хвостатую тварь, сидящую прямо на блюде. Мышей были десятки, потом стали сотни: они скакали и водили хороводы по столу и по блюдам, мигом сжирали жареных кур, гадили на блины и кашу, прыгали на людей. Гости с криками отшатывались, вскакивали, пытались бежать, в тесноте натыкаясь на друг друга, опрокидывая посуду, обливаясь пивом и медом. Иные потом говорили, что во время этого безобразия свиная голова на столе, уже лишившаяся ушей, разинула пасть и давай хохотать низким грубым голосом. Дед Фларь бормотал что-то себе в горсть, стучал посохом об пол. Женщины вскочили с ногами на лавки, владыка Василий крестил пакость, Ратимир сыпал проклятьями и бил саблей по столу.

Несколько блюд и горшков и впрямь удалось зарубить, а мыши вдруг исчезли так же внезапно, как и появились, оставив полный разгром. Свиная голова закрыла пасть, зажмурила глазки-щелочки и притворилась мертвой. Пришлось попросить всех гостей во двор. Челядь спешно убрала остатки разоренных блюд и загаженные скатерти, настелила новые. Феофания руководила челядью – осунувшаяся и бледная, однако не утратившая присутствия духа. Из гостей вернулось за вновь накрытые столы не более половины – уже поняли, чем тут пахнет. Когда сели на «вторую беседу», когда Иерофей занес нож над жареным поросенком с моченым яблоком во рту, – поросенок вдруг с визгом вскочил на румяные ножки, выплюнул яблоко прямо на боярина и ускакал по длинному столу, как по дороге, к выходу из палаты. Тут уж и более храбрые гости хотели бежать, но Феофания никого не отпустила: свадьба должна завершиться, несмотря на бесовы козни. Несли щи с мясом, жирную похлебку с крупой, лапшу с потрохами, лапшу грибную, лапшу молочную, квас, студень. Каждое блюдо подавали под особую для него песню: гости пели, как привыкли, но на лицах было больше испуга, чем веселья. Новобрачным за свадебным столом не полагается есть и пить, но и прочие не смели даже взяться за кусок, опасаясь, что он оживет, плюнет в лицо и убежит. А пуще того – никто не хотел через угощение про́клятой свадьбы получить часть порчи. Надеясь развеселить общество, Ратимир сыпал прибаутками, уговаривал отважного отца Арефу поступить в десятские, но преуспел мало. Гости сидели с каменными лицами, пока хмель не наделил отвагой – тогда пошли плясать.

Так досидели до сумерек, и ни на какой еще свадьбе гости не ждали с таким нетерпением подачи пшенной каши-«разгонщицы»^[73]. Наконец она появилась, Феофания дала знак уводить невесту.

Негде взялся петушок, серебряный гребешок,

Серебряный гребешок да золотое перышко.

Схватил курку за хохол, повел курку во терем,

Бросил курку на лежанку, начал курочку топтать,

Начал курочку топтать, под ним курка хохотать

Ха-ха-ха, петушок, серебряный гребешок…

Песня усталых девичьих голосов провожала Романа, и он содрогался, очень далекий от приятных ожиданий жениха. Будто не постель с красивой молодой женой его ожидала, а затхлый погреб… поруб… То унылое место, где он впервые услышал об Апраксе, Святославовой дочери.