Книга Утаенный меч, страница 111 – Елизавета Дворецкая

— Романя! – Всеволод сделал несколько шагов к лежанке. У него было чувство, что брат входил сюда и не вышел, но где же он? – Апракса? Тебе нехорошо? Ты спишь? Слышишь меня?

Он подошел, глянул в лицо лежащей. Наклонился, взял ее руку, дрожащими пальцами стал нащупывать бьючую жилку. Тишина. Еще раз огляделся, но никого не увидел. Он бы не удивился, если бы Роман лежал где-нибудь тут в беспамятстве, сам убитый горем. Вот его соболья шуба, небрежно брошенная на пол. И все.

Растерянный и потрясенный, Всеволод встал на колени возле лежанки, перекрестился и стал молиться. Он понял, что Апракса мертва, но самое страшное следствие этого открытия до него еще не дошло.

* * *

Снег шел стеной над всей землей Плечеевской. Народ собрался в храмах и церквушках, толпился на городских улицах, расхаживал из дома в дом, по одиночке и целыми ватагами. В селах и деревнях было шумно, уже звучали бубны и рожки, везде горели огни – пришли долгие праздники, святые вечера, страшные ночи, что начались со звезды и через двенадцать дней кончатся водой^[30]. За десять верст от Плечеева, на Громовой горке, среди широких заснеженных полей и густых лесов, в маленькой, насквозь промерзшей часовне святого Прокопия тоже горели свечи. Случись каким-то чудом поблизости живой человек, так решил бы, что службу там справляют не то бесы, не то ангелы: люди посещали Прокопьеву часовню раз в год, летом, а все остальное время она стояла закрытая и пустая.

Теперь она была не совсем пуста. Один-единственный юношеский голос, чистый и светлый, печальный и радостный, пел:

Веселитеся, праведнии,

Небеса, радуйтеся,

Взыграйте, горы, Христу рождшуся!

Дева сидит, херувимам подобящися,

Носящи в недрех Бога Слова воплощенна;

Пастыри Рожденному дивятся,

Волсвы Владыце дары приносят,

Ангели воспевающе глаголют:

Непостижиме Господи, слава Тебе!

Он пел тому же, кого утешал пением в дни болезни и заточения, и знал: его слышат.

В Сочельник Елеса встала пораньше и принялась за дела. Покормила скотину, убрала хлев и стала прибираться в избе: вымела все углы, вымыла пол, отчистила стол. Женщины Милова занимались тем же, а еще готовили угощение на вечер и завтрашнее утро. За работой Елеса все прислушивалась, не вякнет ли Волчок. Но так ничего и не услышала, пока не затопали на крыльце тяжелые шаги и голос Ермолая не позвал:

— Елеська! Дочка! Здесь ты?

— Лесуня, зорька моя, ты дома?

Елеса выбежала на крыльцо и бросилась обнимать родителей. Они вернулись на санях, привезли козу Горечавку, а еще половину лосиной туши. Ермолай выглядел бодрым и даже повеселевшим, хотя багровые шрамы у него на лице долго еще будут пугать людей. Он припадал на правую ногу и опирался на старый посох отца Еразма – двадцать лет тот пылился где-то в темном углу на заимке, а теперь вот пригодился. Агнея тоже выглядела посветлевшей, как будто сбросила тяжелую охапку забот и тревог. Ей не терпелось вернуться к обычной жизни в селе: близ своей печки, среди соседок, неподалеку от родительских и дедовских могил у Михаила-Архангела. Это счастье было уже близко, не хватало только одного.

— А что, Ильяшка не объявился? – спросила она, зайдя в избу, пока Ермолай выпрягал и устраивал лошадь.

— Нет. Но ведь самое для него время идет. Некрещеные вечера.