Книга Клон. Запоздавшее счастье, страница 30 – Габриэлла Лопез

— Ну, это уже из области философии, — резко оборвал ее Шанди. — А мне она как раз неинтересна. Именно сейчас. В общем, все ясно. Грустно, конечно... Жаль, что мы с тобой не объяснились раньше.

— Как будто это что-нибудь изменило бы, — расстроенно пробормотала Дора.

Она упорно смотрела в пол, сигарета догорала в ее тонких, бессильно опущенных пальцах. Шанди и ненавидел Дору, и жалел ее. Да и что, кроме острой жалости, может вызывать женщина, не умеющая любить и не способная стать ни женой, ни матерью? Не готовая к своему святому женскому предназначению на Земле?

— Надо же, — с некоторым удивлением заметил Шанди, уже понемногу приходя в себя и остывая, — мы провели с тобой вместе не один месяц, а друг друга так до сих пор толком и не узнали.

— Да, всему свое время, — невесело согласилась с ним Дора. — Сразу часто ничего не выходит, никакие получается...

— Ладно, — подвел черту Шанди, — давай договоримся так... Нам нужно расстаться по-доброму, по-хорошему... К чему ругаться и ссориться? Останемся добрыми знакомыми.

Дора молча кивнула, по-прежнему не отрывая глаз от пола.

— За квартиру заплачено вперед, так что можешь спокойно жить здесь еще два месяца. Я уезжаю к матери. На работе все останется без изменений. Захочешь — уйдешь. Но я бы не советовал тебе спешить с переменой службы. Да и мне невыгодно терять такого хорошего работника. Ты отличный ветеринар, таких поискать.

— Спасибо, — прошептала Дора.

— Не за что. Это правда.

Донна Жура была счастлива возвращению сына. Однако он был мрачнее и молчаливее обычного, и это ее стало настораживать и пугать все сильнее и сильнее.

После бегства Рании вместе с сестрой и ребенком Саид замкнулся окончательно. Он целыми днями работал. В пустой и темный, какой-то холодный, несмотря на теплую погоду, дом приезжал поздно вечером, чтобы сразу лечь спать. Утром уезжал рано.

Всех служанок он уволил: они его раздражали, стали невыносимы своей продажностью. Вместо них взял одну новую — немолодую хромую бездетную вдову. Та очень старалась угодить своему угрюмому хозяину, хотя и побаивалась его, но, казалось, — во всяком случае, пока, — оставалась ему преданной. Саид был вполне доволен своей единственной прислугой и старался ни о чем не жалеть и не вспоминать. Только очень тяжелыми, невыносимо трудными теперь всегда оставались для него воскресные дни, когда офис тоже отдыхал от сотрудников. Что делать в это свободное время, Саид даже не представлял.

Ему на помощь вновь попыталась прийти верная Назира, которая уже пробовала один раз ему помочь, хотя и безуспешно. Только неудача не обескуражила ее, а любовь к брату осталась такой же горячей и не остывающей. Эту любовь нельзя было поколебать ничем: ни холодностью самого брата, ни его деланным безразличием, ни его грубоватостью.

Назира прекрасно знала, что, несмотря ни на что, Саид ее любит, любит по-настоящему, что ему без нее плохо, что он просто пытается, и довольно неискусно, спрятать за маской равнодушия, напускной холодности и нарочитой грубоватости свою боль и страдания. Так поступают многие, стараясь победить душевные муки. Почему-то многим кажется, что лучше всего бороться с жестокой судьбой, с ее ударами наотмашь и выстоять именно надев на себя маску. Имидж — вот главное и модное, вот определяющее все слово. Стыдно показывать свою сущность, выворачивать наизнанку душу, демонстрировать свои мучения. Лучше всего спрятать это все поглубже, прочь от людских любопытных и чересчур часто недобрых глаз и жить себе дальше, свернувшись улиткой на дне раковины собственной души.