Книга Двадцать два несчастья. Том 12, страница 90 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Может, чайку поставить? Я так понял, вы им сладостей принесли — вот они и обрадуются.

— И то правда, — согласился я. — А чайник-то есть?

— Да что тут один чайник на такую ораву, — нахмурился он. — На кухне надо большой котел включать. Я знаю, как это делается, и умею, вот только одному несподручно…

— Я вам помогу, — вызвалась Вера Андреевна, мать Сереги, и решительно устремилась за ним. Анатолий тоже пошел подсобить.

Алена Петровна собралась было уйти следом, но я ее задержал и показал, что пусть лучше помогает остальным.

Отхороводили знатно, и Альберт Каримович разрешил выдать всем по одной конфете.

— А остальные еще заработать надо! — строго заявил он смеющимся старикам.

Многие тут же раскручивали фантики и торопливо ели конфеты. Видимо, соскучились.

Затем Чепайкин заиграл «Синий платочек», мы разбились по парам и закружились в вальсе. Мне досталась какая-то старушка. Сперва танцевали молча; я старался вести так, чтобы ей было не тяжело. Она улыбнулась мне и сказала:

— Божечки, как же хорошо, что вы к нам пришли. Прямо праздник получился. Настоящий. Мы ведь не особо к праздникам привычные. А знаете, я всю жизнь проработала у нас на почте и никогда себе ничего не позволяла. Нет, вы не подумайте, муж у меня не был ни алкоголиком, ни скрягой. Хороший был человек, трудящий. Просто мы все старались детям, внукам, а потом он умер, и осталась я одна. Пенсия маленькая, а я все равно норовила им все отдать.

Она помолчала и продолжила:

— И вот однажды иду я по улице, а к нам приехала машина из Йошкар-Олы. Она часто привозила разные вещи, одежки модные, молодые девчонки их и раскупали. Стою я, смотрю, а там платье — ярко-малиновое. Представляете? — Старушка даже засмеялась. — Шелковое! И так мне его захотелось! Это в прошлом году было, мне ведь уже восемьдесят два, а тогда был восемьдесят один. И зачем, казалось бы, мне уже такое платье? А очень хотелось. И я его взяла и приложила к себе — и такое оно было красивое. Я подумала: жизнь прошла, а у меня никогда и не было такого платья. И вы знаете, я вдруг неожиданно сама для себя попросила продавца отложить его, сходила домой, выгребла все деньги, которые у меня остались с пенсии, принесла и купила. А хотите, я его сейчас надену?

— Хочу, — сказал я.

— Ну, тогда вы мне пообещаете следующий танец? Я ведь это платье тут ни разу не надевала. Да и вообще нигде…

— Конечно, — сказал я. — Буду ждать и очень хочу увидеть вас нарядной. Пожалуйста, доставьте мне такое удовольствие. А потом мы с вами станцуем.

Она серьезно кивнула, остановилась прямо посреди зала, сделала мне полуреверанс и, тяжело переваливаясь и шаркая войлочными туфлями, ушла к себе в комнату.

Я вздохнул. Спрашивать, где ее дети и внуки, которым она всю жизнь все отдавала, не хотелось, да и так все было понятно. Видал я таких стариков в приемных и в казенных коридорах — тех, кого привозили чужие люди, а забирать было некому. Поймал себя на том, что злюсь даже не на Ротозеева, а на кого-то большого и безымянного, кто так устроил: человек всю жизнь отдает, а под конец радуется одному-единственному танцу. Злиться было не на кого и незачем. Я просто пообещал себе, что станцую с ней еще раз.

А тем временем музыка закончилась, и Альберт Каримович зычно объявил, что настало время раздавать подарки. Все оживленно зашумели и подались вперед, ближе к нам.