Книга Двадцать два несчастья. Том 13, страница 89 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Правильно, что перестал, — кивнул Владимир. — Но копию скинь мне сейчас. Можно по Bluetooth, чтобы по сети не гонять. Оригинал не удаляй и сохрани еще куда-то копию, где не бывает никто, кроме тебя. И запомни, что как доказательство эта запись не годится, потому что добыта у пьяного человека без его согласия, и в суде ее не примут. Она нужна не для суда, а чтобы мы знали, кого прижимать первым в деле убийства академика. — Он поиграл желваками и добавил: — Это уже сомнению точно не подлежит.

Пока файл переливался на его телефон, он добавил, глядя в окно, где проплывала Тверская:

— И вот еще что получается, Сергей. Нотариус теперь по-человечески должен тебе за отца, а такой долг в нужный момент весит больше любого признания на диктофоне. Только к нему не подходи и про завещание разговоров больше не заводи. Испугается, побежит к вдове Епиходовой, та поднимет шум среди своих, и мы потеряем и его, и остальное.

— Он мне, кстати, путевку в Дубай обещал, — вспомнил я.

— Раз обещал, пусть покупает, — сказал Владимир и наконец свинтил крышку термоса.

Отхлебнув, он поморщился и заговорил медленнее:

— Теперь сложи все, что ты мне принес. Хвост за тобой топорный, самозванец твой еще топорнее, а сплетню про Ротоноса пустил человек мелочный и обиженный. Работа суетливая и дешевая, и делают ее те двое, которых ты дразнишь у себя в институте.

— Лысоткин и Михайленко… — сказал я.

— Они, — согласился он. — Значит, серьезные люди тебя пока не трогали. Радости в этом мало, но время еще пока есть. Кончится оно в тот день, когда этим двоим велят отойти в сторону.

Он завинтил крышку и убрал термос в подлокотник.

— Вот теперь мы с тобой поговорим серьезно, Сергей. Но сначала я задам тебе один вопрос как врачу, и ответь мне только честно.

— Задавайте, — согласился я.

— Ты много оперировал. Скажи мне, можно ли убить человека на плановой операции так, чтобы бригада ничего не заподозрила и все бумаги остались чистыми?

Я ответил не сразу. Подумал, прикинул варианты.

— Можно, Владимир Николаевич, — сказал я. — Если, конечно, оперирующий хирург в бригаде главный, а осложнение относится к тем, которые в статистике есть у всех. Тогда никто ничего не докажет, потому что каждый в операционной, знаете ли, видит только свой участок работы, а решение принимает один человек. Анестезиолог смотрит на монитор. Ассистент держит и подает инструменты. Сестра считает салфетки.

— А что будет по бумагам? — спросил он.

— По бумагам будет написано «интраоперационный разрыв», — ответил я. — Вопрос только в том, разорвалось само или ему помогли, а ответа в протоколе нет и быть не может.

— Понятно, — задумчиво протянул Владимир. — Мне это нужно было услышать от хирурга, а не от юриста. А теперь, Сергей, слушай, как убивали академика Епиходова…

Говорил Владимир долго, минут тридцать, ровно и без выражения. А я слушал, следил за тем, чтобы лицо меня не выдало, и никак не мог отделаться от ощущения, что мне пересказывают собственную смерть. И в таком виде, отстраненном и строго по фактам, звучало это жутковато.

Начал он с того, что подтвердилось документами:

— Домашний тонометр академика сгружал каждое измерение в облако, в его личный аккаунт. За два с лишним года набралось около тысячи записей. До прошлого августа давление было в пределах возрастной нормы. Потом каждое измерение начало показывать давление выше обычного. Сначала на пять-десять единиц, потом на двадцать-тридцать и так далее по нарастающей до последнего дня перед кончиной Епиходова.