Книга Двадцать два несчастья. Том 8, страница 31 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Я встал и, дождавшись, когда все стихнут, поднял бокал с вином и сказал:

— Дорогая Оленька, сегодня у тебя важный день, праздник. Сегодня тебе исполнилось двенадцать лет. Это еще хорошая уютная пора, золотое детство. Хорошее, потому что ты возле мамы, возле своих родных, соседей, в школе и в своем родном поселке. Я точно знаю и очень надеюсь, что ты вырастешь большой умницей, что у тебя все будет хорошо, и что ты добьешься очень многого и достигнешь больших высот. Но кем бы ты, Олечка, ни стала в будущем, чего бы ни достигла, ты всегда должна знать и понимать, что главный, кто тебе дал этот импульс — это твоя мама. Посмотри на свою маму, Оля. Она у тебя большая молодец, одна поднимает вас троих, как бы ей ни было тяжело. Причем прекрасно справляется с этим нелегким делом. Вы всегда сыты, одеты, ходите в школу, она занимается вашим воспитанием, причем очень хорошо, я это вижу. Более того, она согласна даже взять на время мальчика Борьку, у которого в семье случилась беда и которому сейчас некуда деваться. Вот такое большое и золотое у нее сердце. И ты должна, Оля, понимать, что твоя мама для тебя в этой жизни — все. И если ты будешь хоть немножко похожа на свою маму, считай, жизнь у тебя удалась. Я желаю тебе всего самого наилучшего! Будь здорова и счастлива!

С этими словами я вручил конверт Полине Илларионовне, которая сидела бледная, с блестящими глазами, кусала губы, и слезы текли по ее щекам. На нее поглядывали со все возрастающим уважением. Многие женщины прослезились. Да и некоторые мужики тоже. И тут Генка не выдержал и сказал:

— Тогда давайте выпьем за это, что ли! За Ольку и Полинку!

И сразу все обрадовались, зазвенели бокалами, рюмками и стаканами, дружно выпив за первый тост. Только Анатолий сидел как свирепый дундук и знай наяривал подкоголи, раз выпить нельзя.

Эх, видели бы вы, какими глазами на меня смотрела Полина, да и все остальные женщины. Они глядели так, что срочно захотелось, словно Кафка, который жаловался на это в своих письмах к Фелиции, стать маленьким робким росточком и заныкаться куда-нибудь в тихую норку, чтобы никто не видел и не знал. Но это было буквально на миг. Так, небольшое наваждение, которое я отбросил, даже не оглядываясь на все это. А затем сказал от души:

— Как же здесь у вас хорошо!

Все много ели и пили. Соседки по столу поначалу пытались выведать мое семейное положение, но их быстренько шугнула тетя Нина. Пили, к слову, в основном местный самогон. Причем как мужчины, так и женщины. Лишь перед нами стояла бутылка полусладкого красного вина. Как дорогим гостям, видимо.

Я почти не пил, но так как игнорировать тосты, сказанные от души, было бы некрасиво, делал так, как поступал когда-то мой научный руководитель еще в той жизни. На праздники он приходил и ему наливали спиртное в бокал — коньяк или вино. Он после тоста немного отпивал. А затем доливал минеральной водой. Следующий тост — опять. И так все время. В результате у него в бокале в конце концов образовывалась только минеральная вода. А дальше он уже смотрел по обстоятельствам — мог уйти домой, а мог так и цедить эту минеральную воду до конца вечеринки.

Заиграла музыка. Анатолий, которому поручили «крутить музон», раз он все равно трезвый, жахнул «Тополиный пух». И все повскакивали со своих мест танцевать. Особенно молодежь.