Книга Двадцать два несчастья. Том 9, страница 87 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Ведунья Агафья мелко перекрестилась и прижала ладонь к груди. Губы ее дрожали.

Голицын посмотрел на меня, и я впервые за весь эфир увидел на его лице что-то, чего там раньше не было. Что-то вроде сочувствия. Даже у Милославской заблестели от непролитой влаги глаза, но она стойко держалась, чтобы не размазать макияж.

— Поэтому, когда вы обвиняли меня в том, что я, мягко говоря, не очень хороший человек, когда зрители кричали, что я алкаш… вы все были правы. И коллеги, писавшие петицию, и соседи мои тоже. Спорить не с чем, да, я был алкоголиком. Был. И за это готов ответить. А теперь можете кричать дальше.

Никто не крикнул.

В полной тишине девчонка в заднем ряду в белых наушниках на шее вытерла лицо тыльной стороной ладони и полезла в карман за телефоном. Кто-то неловко откашлялся, кто-то вздохнул.

— Держись, Серега! — рявкнул кто-то, и это словно подало сигнал всем остальным.

— Всякое бывает, что вы привязались к человеку?

— Таким сыном можно гордиться!

Когда студия подутихла, Голицын поднял карточку со стола, посмотрел на нее и положил обратно. Таисия вопросительно на него посмотрела, потом кивнула. Похоже, они решили пойти по другому сценарию.

И тогда Голицын повернулся к крайнему креслу. Там, внимательно изучая свои руки, сгорбившись сидел Костян.

— Константин, — сказал Голицын. — Вы выступили с серьезными обвинениями в адрес Сергея Николаевича. Хотите что-нибудь добавить?

Костян, с покрасневшими ушами, не ответил и даже не поднял глаз, продолжая растирать большим пальцем правой руки костяшку указательного. Он же все слышал и был частью того времени — приходил к Сереге с водкой, водил баб, пока его женка Аля думала, что он на работе. Это была никакая не дружба, просто он использовал сломленного человека. И сам это осознавал, очевидно, потому что сказать ему было нечего.

Голицын терпеливо ждал, потому что чувствовал, что тишина работает. Таисия шевельнула карточкой на столе, но промолчала, следуя тактике старшего коллеги.

Костян поднял взгляд, встретился со мной глазами и сразу же отвернулся. Кто-то в зале едва слышно хмыкнул.

— Да че тут скажешь… — наконец буркнул Костян.

— Вот именно! — взревел какой-то мужик. — Ты, гад, пользовался добротой Сереги, водил к нему шлюх тайком от жены, а сейчас сказать тебе нечего? Ка-а-азел!

— Да нет, я… нет, не я… — Костян совсем стушевался. — Это все Серега!

— Ну и что, если даже Серега тоже пользовался! — завопила какая-то женщина недалеко от Алевтины. — Он-то холостой молодой мужик! Ему сам бог велел! Раз уж ни на кого больше смотреть не мог, кроме Наташи своей! А ты, подлец, жене изменял!

— Да! — активно поддержали ее другие женщины.

Ведущие призвали их к тишине, а потом Таисия едко поинтересовалась:

— Скажите, Константин, а вас в детстве не учили, что врать нехорошо? Тем более наговаривать на бывшего, как я теперь понимаю, друга? Тем более прилюдно, на федеральном канале. Вы же все это время использовали его слабость и горе, чтобы на его же деньги гулять с проститутками в его же квартире!

Это было хлестко. Лучше даже я бы не выразился.

Костян опустил голову еще ниже, так что я видел только макушку и покрасневшие уши. Пальцы его снова заелозили, но уже по штанине, туда-сюда. Он несколько раз беззвучно открыл и закрыл рот, словно выброшенная на берег рыба, прежде чем выдавить хоть что-то нечленораздельное.