Книга Двадцать два несчастья. Том 7, страница 80 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Не опухоль — вы уверены? — настороженно спросила она, когда я зашел и объяснил суть дела.

— Уверен, — ответил я. — Фитобезоар. Гистологии, конечно, нет и быть не может до извлечения, но клиника однозначная.

— Родственники есть?

— Внучка. Я с ней уже говорил. И сын был.

— Информированное согласие оформили?

— Оформим утром, — сказал я, — перед операцией.

— Сегодня, — сказала она, подняв на меня взгляд. — Калий, ЭКГ, группа крови, резус, коагулограмма — все свежее, не старше суток. Анестезиологу передайте, чтобы карту осмотра заполнил до, а не после, как обычно.

Я молча кивнул. Все это я и так собирался сделать, но замечание про Николая Борисовича и его привычку заполнять карты задним числом было точным. Видно, что Александра Ивановна когда-то действительно знала, как устроена операционная изнутри.

— Протокол консилиума мне на стол к семи утра, — добавила она уже в спину. — С подписями.

По внутреннему порядку нашей больницы консилиум подписывают все участники: лечащий врач, анестезиолог и хирург отделения. В нормальной больнице это формальность на пятнадцать минут: собрались, обсудили, расписались, разошлись. Здесь же, где хирургов было ровно два, я и Ачиков, формальность, к сожалению, превращалась в отдельную дипломатическую операцию.

С Николаем Борисовичем вопросов не возникло.

Оставался Ачиков. Через Ларису Степановну до меня дошла его реплика, сказанная кому-то в ординаторской: «Что еще за безоар? Он что, в интернете начитался? А вдруг у бабки рак?»

Впрочем, я решил не накручивать себя заранее: может, подпишет без разговоров.

Нашел его в ординаторской. Рабочий день кончался, народ расходился, и Ачиков сидел за столом один, сосредоточенно и пыхтя перекладывал бумаги с таким видом, будто готовил доклад на ученый совет, хотя на самом деле, насколько я мог судить, просто сортировал направления по алфавиту. При моем появлении он демонстративно уткнулся в какую-то выписку.

— Сергей Кузьмич, — обратился я к нему спокойным тоном. — Мне нужна ваша подпись. Консилиум по Кужбаевой. Настасья Прохоровна, семьдесят восемь лет, обтурация привратника фитобезоаром. Завтра в девять утра — гастротомия.

Ачиков поднял на меня неприязненный взгляд и неприязненно хмыкнул:

— А если не безоар? А если аденокарцинома привратника? Вы же без гистологии идете, Епиходов! Опять решили, что самый умный?

— Подвижное образование с четкими контурами, не спаянное со стенкой, — начал перечислять я, стараясь не повышать голоса и не вспылить. — В эпигастрии — плотное, умеренно смещаемое образование. Анамнез — пациентка десятилетиями жует и глотает растительное сырье целиком: кору дуба, полынь, пижму, чистотел, грубые корни.

— Ну так покажите гистологию, — уперся Ачиков.

— Гистология — после извлечения, — терпеливо повторил я. — До операции биоптат можно взять только эндоскопически, а гастроскопа в Морках нет. Можем отправить бабушку в Йошкар-Олу на ФГДС — это неделя ожидания, запись, транспортировка. При полной обтурации привратника она этой недели не переживет.

Ачиков откинулся на стуле и скрестил руки на груди.

— Я не готов подписывать. Диагноз сделан на глазок, без верификации.

На глазок, ага. Рентгенконтраст с барием, пальпация, многолетний анамнез жевания грубой клетчатки, классическая клиника — и все это, по мнению человека, который, со слов Николая Борисовича, интерном путал физраствор с лидокаином, называлось «на глазок».