Книга Двадцать два несчастья. Том 7, страница 118 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Почти, — чуть поколебавшись, ответила Танюха.

— Скинула за месяц сколько?

— Три с половиной кило.

— А ощущаешь себя как?

— Ну… лучше, — призналась она. — Коленки типа меньше болят. По лестнице не задыхаюсь. Степка говорит, что я стала красивая. Ну, он, правда, всегда так говорит, но все равно приятно.

— Вот. Ты ждешь цифру на весах, а мечта уже здесь. Коленки не болят, по лестнице не задыхаешься, ребенок тобой гордится. Это не подготовка к счастливой будущей жизни, Танюх, это она и есть.

Она шмыгнула носом, и я решил, что пора сворачивать, пока разговор не съехал в сантименты.

— Ладно, — сказала Танюха деловито, словно и не было никаких шмыганий. — Слушай, у меня еще вопрос. Степка с самбо синяк принес — нормальный, во всю ногу, сине-зеленый. Мазать чем?

И мы перешли к синяку, что, впрочем, тоже было своего рода микродозингом.

Потом я наконец поужинал, помыл посуду, сел за работу и только начал погружаться в материал, как позвонила Анна Александровна.

Звонку ее я был рад, и мы около часа проговорили о всякой милой чепухе.

В общем, весь мой режим пошел Валере под хвост. А может, и Пивасику.

Потому что программу я дописал уже после трех ночи.

Следующим утром, едва прибыв на работу в больницу, я первым делом направился в палату Настасьи Прохоровны и только вошел, как услышал тихий, неуверенный, но безошибочно живой звук перистальтики. Кишечник старушки заработал!

Это означало, что желудочно-кишечный тракт, парализованный операционным стрессом, начал приходить в себя, а значит, скоро можно будет давать воду и чуть погодя пищу.

Настасья Прохоровна впервые за эти дни смотрела на меня осмысленно.

— Пить, — прошелестела она хриплым голосом.

— Можно, — согласно ответил я.

Услышав дыхание за спиной, вздрогнул и обернулся. В проеме стоял Арсений с покрасневшими от бессонницы веками.

Айгуль, не отходившая от бабушки ни на шаг, молча налила воды в поильник и, присев на край кровати, поднесла его к бабкиным губам. Настасья Прохоровна сделала глоток, второй, третий — и прикрыла веки, видимо, от удовольствия, потому что после трех недель рвоты и четырех суток зонда обыкновенная вода была, надо полагать, вкуснее любой амброзии.

Убедившись, что все в порядке, я вышел из палаты, аккуратно прикрыл за собой дверь и отправился в кабинет главврача.

Она уже была на рабочем месте, но пришлось подождать.

Мужик, который заведовал столовой, спорил о чем-то хозяйственном с Александрой Ивановной, и из-за двери до меня доносились обрывки разговора про списание крупы и расход сливочного масла. Минут через пять он вышел, но следом за ним в кабинет шмыгнула Лида — подсунуть какие-то бумаги на подпись.

Не успела Лида выйти, как мимо меня прошел Ачиков. Приветственно кивнул, неодобрительно поджав губы. При этом он прекрасно видел, что я стою и жду, чтобы попасть к Сашуле, но пропускать меня вперед не стал. Вошел вальяжно, словно к себе домой.

Ачиков прикрыл дверь, но получилось не плотно, поэтому я слышал, как он начал кричать на Александру Ивановну. Что именно он кричит, было непонятно, плохо слышно, но в ответ доносилась ее растерянная речь. Это еще больше заставляло его повышать голос. Они поговорили на повышенных тонах некоторое время, и наконец он вышел, весь багровый и злой, громко хлопнув дверью. В коридоре зыркнул на меня и отправился дальше, чеканя шаг.