Книга Двадцать два несчастья. Том 5, страница 92 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Сейчас же я шел быстрой походкой на Морки по абсолютно безлюдной дороге и наслаждался густой медитативной тишиной. Которая так приятно обволакивала, снимая все напряжение последних дней. Я советовал Венере принимать лесные ванны и медитации в тишине, а сам этим совершенно не занимаюсь. Ну что ж, значит, нужно использовать такую возможность, пока живу здесь, в замечательном Моркинском районе, и хоть немного заняться этой стороной своего здоровья. А то скоро уеду в Москву, а там шум, гам, многолюдность, борьба с Ириной, с Лысоткиным и Михайленко… И уже остановиться и выдохнуть там уж точно будет некогда.

Я улыбнулся своим мыслям и, приняв такое решение, заторопился дальше.

Вековые ели обступали дорогу темными стенами, и ветер тихо, едва слышно, зашелестел хвоей.

Вдруг я увидел идущую навстречу женщину — пожилую, в платке, с корзинкой. Поравнявшись, она остановилась и уставилась на меня:

— Ты, что ль, новый доктор, который Сергей Николаич?

— Да.

— А-а, — протянула она. — Слыхала. Говорят, руки у тебя золотые, Сергей Николаич. Ваську-то Анохина спас, который копытом по башке получил.

— Стараюсь.

Она кивнула, но не уходила — разглядывала меня, будто примеряла что-то.

— Ты вот что, Сергей Николаич. Ночью здесь не ходи. Ходи во-о-он по той дороге. Она тоже в Морки идет. А здесь не ходи. И к Глухому озеру не суйся — там люди пропадают. А если пойдешь — обувку переодень наоборот, левую на правую. И не оборачивайся, если кто окликнет.

— Почему?

— Потому что, — сказала она веско, будто этим все объяснялось. — Ладно, бывай, Сергей Николаич. Деду Элаю привет передай, скажи, бабка Евдокия кланялась.

И пошла дальше, не дожидаясь ответа. Я посмотрел ей вслед, пожал плечами и продолжил путь. Да и что за дед Элай, я был без понятия. Может, тот рыжеусый дед-всезнайка, у которого везде свои люди?

Странный здесь народ. Впрочем, в деревнях везде так: свои приметы, страхи. За годы работы я повидал пациентов со всей России, и каждый второй верил во что-нибудь: в сглаз, в порчу, в бабок-шептух и заряженную воду Чумака. Даже вон Михалыч к шаманке какой-то в Красноярский край порывался ехать. Мы с коллегами с этим боролись, а потом махнули рукой — лишь бы лечились.

И вот стоило так подумать, как справа в темноте что-то хрустнуло. От неожиданности я замер, вглядываясь во мрак между стволами. Хруст повторился, причем звук был такой, словно ко мне кто-то подкрадывался.

— Кто там?

Из темноты вышел невысокий, сутуловатый старик в выцветшей телогрейке и резиновых сапогах. За спиной маячила вязанка хвороста, перетянутая веревкой. Лицо дедка было морщинистое, скуластое, обветренное. Похоже, мариец. Он остановился в нескольких шагах и долго смотрел, не мигая, светлыми, словно ртуть, глазами.

— Добрый вечер, — сказал я.

Старик кивнул, но не ответил. Потом произнес что-то по-марийски — мягкие, певучие звуки. Я развел руками:

— Не понимаю. Простите.

Он усмехнулся беззубо, без насмешки, и перешел на русский:

— Ты московский доктор.

Прозвучало это как утверждение, а не вопрос — старик был уверен, что так и есть. Видимо, перепутал: услышал от местных про столичного доктора и решил, что из Москвы.

— Не совсем, я из Казани, — поправил я.

Старик посмотрел на меня долгим взглядом, потом медленно покачал головой и певуче произнес: