Книга Двадцать два несчастья. Том 5, страница 80 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Сказав это, заспешил обратно, чтобы подготовиться к началу рабочего дня.

Но, как бы я ни спешил, пока вернулся, пока переоделся, пока отдал карасей взбудораженному таким событием Валере, времени прошло полно, и на работу я категорически опоздал. Поэтому, когда прибежал в больницу, на часах было уже далеко за девять.

В больнице я сразу направился к Лиде, но на месте никого не обнаружил, а кабинет был заперт на клюшку. Видимо, Лида, понимая, что я захочу закончить наш вчерашний разговор, которому помешала операция, активно от меня пряталась.

А спустившись вниз через главный холл, я вдруг увидел преинтереснейшую картину.

Говорят, раз в жизни и лопата стреляет. Очевидно, для Ачикова этот «раз в жизни» грянул именно сейчас. Потому что в холле, напротив доски с почетными работниками больницы, сгрудились несколько репортеров, журналист местного телевидения и оператор с кинокамерой. Им красиво позировал Ачиков, который взахлеб рассказывал о том, как высокопрофессионально прошла сложнейшая в истории моркинской больницы, да и целой Вселенной, операция и как героически он спас человека. Его забрасывали вопросами, а он с умным и слегка печальным видом на все отвечал.

Я остановился и внимательно слушал. И тут наконец взгляд Ачикова наткнулся на меня. Он запнулся на полуслове, мэкнул и смертельно побледнел, а я продолжал на него пялиться, не говоря ни слова. Только начал мрачно улыбаться.

Повисла нехорошая пауза.

Журналисты, все как один, дружно развернулись и посмотрели на меня — сначала с интересом, а потом с предвкушением.

Но тут Ачиков сориентировался, выдавил из себя кривую улыбку и бесцветным голосом сказал:

— Э-э-э… также участие в операции принимал и мой коллега из Казани. Знакомьтесь — Сергей Николаевич Епиходов. Может, он тоже захочет сказать пару слов?

Оператор навел на меня камеру, журналисты ощетинились диктофонами, словно сердитый дикобраз на еще более сердитого дикобраза. А я посмотрел на них всех и скромно улыбнулся.

— Спасибо, коллеги, — сказал я. — Пожалуйста, можно этот момент вырезать из эфира? Я вам сейчас все объясню, но только при условии, что вы выключите всю аппаратуру.

Журналисты сделали стойку и заинтересованно посмотрели на меня. Диктофонами они защелкали, а оператор даже опустил камеру, но не сильно.

— Я собираюсь поступать в аспирантуру, в Москву, — продолжил я. — И мне не нужно, чтобы меня взяли как «того героического врача из телевизора». Потому что, если вдуматься, что это за формулировка такая — «врач спас человека»? А остальные врачи что делают, по-вашему? Мы все этим занимаемся, каждый день. Так что пусть уж Сергей Кузьмич отдувается за нас за всех, раз вызвался.

Я кивнул в сторону Ачикова. Журналисты не возражали. Тем более что материал уже почти был почти готов.

Ачиков сначала стоял с выражением человека, который проглотил лягушку и не знал, то ли дожевывать, то ли делать вид, что так и было задумано. Но потом сообразил, что ситуация складывается в его пользу, просиял и зыркнул на меня с почти влюбленной благодарностью. После чего продолжил интервью, живописуя в еще более ярких красках, как благодаря слаженной работе медперсонала моркинской больницы был спасен человек.

Я пошел дальше.

Честно говоря, мне было глубоко плевать на эту славу. Зато совершенно не плевать на другое: если моя физиономия попадет в региональные новости, Рубинштейн с Харитоновым об этом узнают. А узнав, непременно начнут звонить сюда и гадить, потому что такие люди просто не могут иначе. Мне же нужна характеристика для аспирантуры, и портить отношения с местным начальством я не собирался.