Книга Двадцать два несчастья. Том 4, страница 129 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Бессонница как следствие тревожной гиперактивности: «если не контролирую — случится беда».

Прогноз без изменения поведенческих паттернов: инсульт в течение 3–5 лет (вероятность 67%).

Рекомендация:

— Гипотензивная терапия.

— Снижение контролирующего поведения — ключевой фактор.

Мой взгляд на секунду остекленел, пока я переваривал увиденное.

С самого развода, получается, восемнадцать лет, она душила дочь своей любовью, превращая заботу в контроль, а страх одиночества — в ежедневную войну «до последней капли крови». И все это время ее сосуды сжимались от напряжения, желудок разъедала кислота невысказанных слов, а сон ускользал, потому что тревожный мозг не мог позволить себе отключиться. Болезни не существовали отдельно от ее жизни — они и были ее жизнью, записанной в теле.

Фаина Григорьевна перехватила мой взгляд.

— Чего уставился, голодранец?

— Вам бы давление померить, — сказал я. — И к гастроэнтерологу не помешает.

Она фыркнула, но я заметил, как дрогнули пальцы на локтях скрещенных рук. Попал.

— Хам, — процедила она. — Пришел в чужой дом и указывает…

— Мама, ну я же тебе говорила, что Сергей правда врач, — вмешалась Марина. — Хирург от бога. Очень хороший.

— Хорошо хоть не гинеколог, а то бы щас насоветовал! — грубо хохотнула она и покачала головой. — Ладно, формальности гостеприимства соблюдены, так что пей чай и проваливай, хирург. Мариночке надо успокоиться, с Мулей помириться, а ты тут мешаешь.

Я сделал глоток и отставил чашку. Чай был слабый и, возможно, второй заварки. Но думал я не об этом.

Система насчет своих диагнозов не шутит и врать не умеет. Если эта женщина хочет дожить до внуков, ей придется отпустить дочь — буквально разжать хватку. Иначе через пять лет ее ждет инсульт.

Но это пока был не мой разговор.

Я кивнул Марине, поднялся и направился к двери. На пороге обернулся.

— Хорошего дня. И правда — померьте давление.

Фаина Григорьевна ничего не ответила. Только затянулась сигаретой и выпустила дым мне вслед.

А на лестничной площадке я остановился, погруженный в размышления. Но не из-за мамы Носик, а чтобы поразмышлять о новом модуле. Ведь Система только что показала мне кое-что важное: лечить тело без понимания души — это все равно что заклеивать скотчем трещину в стене здания, которое рушится изнутри.

Вернувшись домой, еще с порога я услышал, как Пивасик хриплым скандальным голосом орет, явно на Валеру:

— Суслик! Скуфяра!

Валера же отчаянно пытался поймать попугая, просунув лапку в отверстие ящика.

— Да сдался тебе этот пернатый! — выругался я. — Я тебя что, не кормлю? Он же с глистами!

Прочитав Валере лекцию о вреде необработанной пищи, я вытащил Пивасика, проглистогонил его и обработал от блох, затем пересадил в клетку. Попугай явно не привык к такому, а потому на некоторое время притих. Зато Валера воспрял и начал крошить на меня батон, мол, новый жилец ему не нравится.

Но мне разбираться с симпатиями-антипатиями зоопарка было некогда, потому что время близилось к трем, а я еще не обедал и даже не готовил!

А ведь мне через час вести Степку в секцию самбо, а потом забрать у Чингиса деньги и ехать к Роману Романовичу.

Стоило так подумать, как один из них сам позвонил.

— Сеггей Николаевич, пгостите гади бога! — заблеял в трубку Роман Романыч, стоило мне ответить. — Здесь ваши… дгузья… чего-то тгебуют…