Книга Двадцать два несчастья – 3, страница 43 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Вернулась старушка и притащила поднос с двумя маленькими чашками, чайничком и малюсенькой розеткой с тремя твердокаменными, даже на вид, печенюшками.

— Угощайся, — сказала она и посмотрела на меня так, что сразу стало понятно: эти печенюшки береглись для особого случая, когда придут гости.

Мне стало неловко из-за ценности этого жеста. Неловко за то, что я всю жизнь жил в изобилии, никогда ни в чем себе не отказывал, да и сейчас хоть и попал в такие странные условия, но все же начинаю выкарабкиваться. Во всяком случае, брынзу и баранину позволить себе могу без ущерба для бюджета. Уж массажем я себе на продукты всегда заработаю. А эта старушка выложила свои каменные печенюшки, точно великое сокровище, от всего сердца. Потому что больше она купить не может, выживая на нищенскую пенсию.

И так тоскливо стало на душе от несправедливости мира. Такие, как родители Сереги или Раиса Львовна, всю молодость, всю сознательную жизнь пахали, работая с энтузиазмом. Ходили на субботники и комсомольские собрания, поднимали целину и поворачивали реки вспять, полетели в космос, мечтали вырастить яблони на Марсе. Но вот подкралась старость, и теперь все, что они могут себе позволить, сводится к угощению тремя твердокаменными печенюшками.

Какое-то время мы болтали о том о сем, обсуждая погоду и цены на продукты. А затем в разговоре с Раисой Львовной я как бы между прочим сказал, что сейчас зайду к Ахметовым для возврата долга.

— Ой, Ахметовы, — фыркнула она, поджимая губы. — Ренат еще ничего, работяга, а уж эта его Гулька, так это же ужас! Ой, кошмар!

И она вывалила на меня кучу бытовых подробностей, смакуя каждую деталь. Как Гулька неправильно окна моет — не газетами, а импортными брызгалками, а это же дорого и вредно для организма! И как три дня назад сушила белье на балконе, а простыня была застиранная, аж сероватая. И еще много чего такого, иллюстрирующего неправильную жизнь соседки.

— Ну, я так понял, у них много детей, — осторожно сказал я, пытаясь защитить незнакомую Гульку. — Поэтому она не успевает за всем уследить.

— Трое детей — это много? — фыркнула Раиса Львовна. — Я вон одна четверых поднимала! И все простыни у меня были не просто кипенно-белые, но и накрахмаленные!

Я невольно поежился, вспомнив свое детство. Накрахмаленные простыни — это же картон, царапающий кожу. Но почему-то многие хозяйки страстно любят этим заниматься, доказывая свое мастерство.

Комментировать я не стал и наскоро распрощался.

— Раиса Львовна, — обратился я к ней перед уходом. — Вы проклятие снимете?

Та заохала, махнула рукой, неловко заулыбалась:

— Да пошутила я, Сережа. Что я, ведьма тебе какая?

Провожала она пожеланиями заходить почаще — после возврата долга и шоколадки в подарок она заметно потеплела.

— А Ахметовы в какой квартире? — спросил я уже на пороге.

— Ты что, Сережа, забыл? — поразилась она, всплеснув руками. — В семьдесят восьмой, как всегда. Вроде не переезжали они никуда, паразиты.

Семьдесят восьмая оказалась на четвертом этаже. Позвонил. Дверь открыл прыщеватый взлохмаченный паренек лет четырнадцати.

— Привет, дядя Сережа, — буркнул он, не поднимая глаз, и побрел в свою комнату, как зомби на автопилоте.

Судя по землистому лицу, он играл в какую-то сетевую стрелялку до глубокой ночи. Из-за его двери тут же донеслись выстрелы и взрывы, подтверждая догадку.