Книга Двадцать два несчастья – 3, страница 17 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Избегание зрительного контакта.

— Мышечное напряжение (готовность к бегству).

— ЧДД 22.

— ЧСС 108.

Система, как обычно, выдала подробный расклад, но я и сам видел, что парень на грани. Еще чуть-чуть, и он либо сбежит, либо, напротив, сорвется в агрессию.

Гайнутдинов жестом отозвал меня чуть в сторону, подальше от подростка, но так, чтобы тот видел нас. Я подошел, засунув руки в карманы куртки, ожидая объяснений.

— Семья трудовая, — начал участковый тихо, но я уловил в его голосе не только усталость, но и что-то еще. Сочувствие, пожалуй. — Отец… сидит. Мать на двух работах, дома бывает редко. Утром уходит, поздно вечером возвращается. Дома бабка, но та еле ходит, из комнаты своей носа не кажет.

Он помолчал, глядя на промокшие кроссовки подростка, затем продолжил:

— Пацан один. Школу прогуливает, связался с плохой компанией.

Гайнутдинов перевел взгляд на меня, оценивающе, словно проверяя, понимаю ли я, к чему он клонит.

— Протокол напишу, поедет в КДН, — продолжил он, понизив голос еще больше. — Штраф, разборки, опека. Мать это раздавит, она и так на пределе. А пацан… он тоже на грани. Я его еле дотащил сюда, хотел сбежать.

Я посмотрел на подростка, который стоял, сгорбившись, явно слыша каждое наше слово, хотя мы и говорили вполголоса. Лица под капюшоном не видно, но по напряженной позе понятно, что он прислушивается.

— Что предлагаете? — спросил я.

Гайнутдинов посмотрел мне прямо в глаза, не отводя взгляда, и твердо сказал:

— Предлагаю решить по-человечески. Чтобы понял, что накосячил, а не чтобы система его сломала. Если протокол, пойдет по наклонной. Видел я таких. Потом не остановишь.

Я задумался, прикидывая варианты. Окно, в общем-то, уже вставлено, деньги я заплатил, претензий никаких нет. Протокол мне ничего не даст, кроме бумажной волокиты и очередного вызова в отделение для дачи показаний. Да и участковый, по большому счету, прав: система действительно ломает таких пацанов.

— Хорошо, — кивнул я. — Без протокола.

Гайнутдинов коротко кивнул и вернулся к подростку. Жестом подтолкнул его ко мне и сказал:

— Давай, Рашид. Говори.

Тот поднял голову, но взгляд все равно был направлен мимо меня, куда-то в сторону. Из-под капюшона я разглядел худое лицо с прыщами на лбу и впалыми щеками. Над верхней губой темнел юношеский пушок, пока не знавший бритвы. Губы дрожали, он явно с трудом подбирал слова.

— Простите, — хрипло выдавил пацан. Голос ломался, скакал с низких нот на высокие и обратно, как, впрочем, обычно бывает у подростков в этом возрасте. — Я… не хотел. Просто… делать было нечего… Бросил. Попал. Дурак я.

И в этот момент эмпатический модуль обновил данные: теперь доминирующей реакцией стал стыд (90%). Ну что ж, раз стыдно, уже хорошо. Значит, не безнадежный.

Я посмотрел на Рашида. Говорить с ним как с маленьким было бы оскорбительно, а читать нотации бесполезно. Поэтому просто сказал:

— Проехали. Стекло уже заменили, дело закрыто…

Подросток дернулся было, словно собрался развернуться и уйти, но я продолжил, поймав его взгляд:

— Главное, больше так не делай. В следующий раз могут не отпустить так легко. И не повезет так, как сейчас. — Я помолчал, давая словам дойти, затем добавил тише: — И не я один могу оказаться по ту сторону стекла. Мог быть ребенок в люльке или старушка… Понимаешь?