Книга Двадцать два несчастья – 3, страница 116 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Я посмотрел на Рашида. В свете фонаря стали заметны тени под глазами и впалые щеки. Голодный. Это я видел и без Системы.

— Пойдем, — сказал я. — Поешь.

Рашид замялся и отвел взгляд:

— Да я это… не голодный…

— Пойдем, Танюха обидится, если откажешь, — повторил я тверже и усмехнулся. — Победителям положен пир. Разве не знаешь?

— Танюха? — Рашид непонимающе посмотрел на меня.

— Соседка моя. Татьяна. Для тебя тетя Таня.

Он чуть помедлил, что-то решил для себя, потом торопливо кивнул.

Мы поднялись. Танюха уже ждала у открытой двери, в халате и тапочках, с махровым полотенцем в руках. Полотенце было цыплячьего цвета и от этого почему-то стало уютно и спокойно.

— Проходите, проходите! — Она посторонилась, пропуская нас. — Серега, ты как? Цел? Я чуть с ума не сошла, когда увидела!

— Цел, — успокоил я. — Пара синяков, не больше.

Она оглядела меня с ног до головы, потом перевела взгляд на Рашида. Материнский инстинкт сработал мгновенно: она увидела худого голодного пацана и сразу забыла обо всем остальном.

— Это Рашид, — сказал я.

— Это ты Сереге типа помог? — спросила Танюха.

— Ну… типа того, — буркнул он, не поднимая глаз.

— Молодец! Герой! Давай раздевайся, руки мой и за стол. Борщ горячий, сметана типа своя, деревенская. И не переживай, не на свинине. Говяжье мясо и мозговая косточка.

— Мне все равно, — хмыкнул Рашид, но слюнки сглотнул.

Она практически силой стянула с него куртку и повесила на крючок. Под ней обнаружилась растянутая серая толстовка, тоже видавшая лучшие дни.

Рашид прошел в кухню, сел за стол и замер. Танюха поставила перед ним глубокую миску со свекольным борщом, накрошила туда зеленого лука, придвинула черный хлеб, чеснок и сметану. Я от такой же порции отказываться не стал, выглядело и пахло все умопомрачительно.

— Налетай. Не стесняйся.

Он взял ложку и начал есть — сперва осторожно, потом все быстрее, жадно вычерпывая гущу и макая хлеб в бульон. Танюха переглянулась со мной, и в ее взгляде я прочел то же, что чувствовал сам: пацан-то реально оголодал.

— Добавки? — спросила она, когда тарелка опустела.

Рашид отрицательно помотал головой, не поднимая взгляда от тарелки, но она уже щедро наливала вторую порцию, до самого краешка.

— Ешь-ешь. Не объедаешь типа, не волнуйся. Наварила слишком много, не выливать же. А надо будет — еще наварю.

Парень спорить не стал. Ел он молча, жадно, аж постанывая от удовольствия, но я видел, как постепенно расслабляются его плечи. Когда человек долго голодает, первая еда вызывает почти болезненное облегчение, потому что тело начинает верить, что его не бросили.

Танюха, мудрая баба, не полезла с вопросами сразу. Подлила ароматного чаю, придвинула вазочку с печеньем, которое в этом доме, похоже, никогда не переводилось (мы с Татьяной еще обязательно поговорим на эту тему), достала варенье из крыжовника. И только когда вторая тарелка опустела наполовину, спросила, как бы между прочим:

— А родители-то у тебя где?

Рашид дернулся, ссутулился, ложка звякнула о край тарелки. Пауза затянулась.

— Отец уехал, — сказал он наконец, глядя в тарелку. — На заработки.

И без Системы было понятно, что парень врал. Гайнутдинов говорил, что отец Рашида сидит. Но я промолчал — какой смысл тыкать пацана носом в семейный позор? Ему и так хреново.