Книга Сны Эйлиса, страница 224 – Мария Токарева

— Радж… Радж! Это я… я во всем виноват. Все из-за меня… — бормотал в бреду Сумеречный, осознавая, что приблизился к «разлому» незнания, белой полосе, о которой насмешливо говорил Нармо. Этот паук знал, как сплести заговор даже против Стража.

Да, Эльф победил тьму, долг перед мирозданием победил, однако силы покинули его, словно схлестнулись два начала, взаимно сокрушив друг друга. Остался только измученный человек, раздавленное существо, которое застывало в позе эмбриона в снежной постели негостеприимного подлеска.

Лучше бы никогда не рождаться, не страдать, не чувствовать. Лучше бы никогда не вступать в этот день, где готовились убить лучшего друга. В который раз Эльф сетовал, что не умеет вмешиваться в течение времени, впрочем, если бы умел, то не имел бы права. Как всегда. Как везде. Великая сила нарекла его хранителем равновесия, вовсе позабыв, что он человек. И для человека порой предательство дружбы страшнее, чем нарушение равновесия мироздания. Чаши весов при должной сноровке можно поймать и уравновесить вновь, а доверие ломкий хрусталь — разобьется, да без шрамов не восстановится.

— Раджед! Я верю в тебя! Не сдавайся! Я скоро… Скоро, — твердил Сумеречный, теряя сознание, то ползя куда-то по снегу, то замирая живым мертвецом.

Вскоре в сознание начали приходить образы тех, кого он убил. Они вставали слишком отчетливо, их нити судеб впивались в видение от начала до конца. Не смазанные тени на поле брани — неповторимые существа, венец творения, люди, наделенные свободой воли, каждый со своими тщаниями и стремлениями, даже если весьма простыми. Для Стража Вселенной каждый был не далеким, а ближним, за каждого болела душа. Однако для тьмы все сливалось. Сумрак же почти равнодушно рассматривал их, усталость слабо доносила факт того, что это совершил он, его меч.

Но если бы еще одна душа присоединилась к этому скорбному ряду, Эльф бы не перенес, отдал бы себя окончательно на волю вечной тьмы. А там уж — пусть хоть семарглы останавливают. Эти вечные существа, однажды передавшие ему запретное знание высших сфер. Они все жаждали совершить какое-то величайшее благо — оказалось нельзя сделать всех счастливыми сразу, да без испытаний. А уж таких, как Нармо, и вовсе хотелось испепелить на месте. Не трогали их грустные истории, не в те мгновения, когда Сумеречный полз среди снега, стремясь нащупать портал. И все тщетно! Вряд ли он когда-либо раньше настолько проклинал свою беспомощность.

— Как похмельный пьяница, — горько насмехался он над собой, однако срывающимся голосом скулил, отчаянно выл: — Раджед! Выживи! Может, ты сильнее меня! Выживи, умоляю! Иначе все, что я сделал с Эйлисом, напрасно! Выживи, я все расскажу! А потом хочешь — убей меня сам. Или мы вместе все вернем! На камнях снова заблагоухают цветы… Птицы запоют… Только выиграй в поединке с Нармо! Пожалуйста выживи!

========== 17. Жертва хранителя ==========

«Уберите, пожалуйста… Я не выдержу! Зачем?» — Так начиналось каждое пробуждение на протяжении уже нескольких лет. Острая вспышка боли — как трещина вдоль гладкой поверхности льда, словно разлеталось зеркало. Потом Софья просыпалась, растирая виски. Она знала, что так будет всегда, до конца ее жизни.

Впрочем, в тот день ей привиделся особенный сон: будто Раджед вышел снова из зеркала и просит ее руки у родителей. Притом где-то краешком туманного сознания Софья отметила, что льор чем-то схож с отцом. Одинаково подтянутые и поджарые мужчины, которых первые признаки морщин ничуть не портят. Соня никогда не задумывалась об этом. И при пробуждении страшно смутилась от такой странной картины, которая никогда не превратилась бы в реальность. А вот возникало ли от этого сожаление или нет… Она и сама уже не знала. Стыд и ненависть к себе при любой мысли о Раджеде, как в первые два года, исчезли, оставив лишь клубок противоречий. Янтарь — переливающийся яркий янтарь с вкраплениями черных пятен — таким представал все чаще льор.