Книга Голод Рехи, страница 64 – Мария Токарева

Вскоре пещера наполнилась протяжными вздохами, в которых в равной мере сочетались песнь наслаждения и боль расставания. Молодые тела просили повторить это изначальное буйство природных инстинктов – еще и еще. Нельзя расставаться, особенно на пике наслаждения, но искаженный рассудок твердил, что надо куда-то идти, стремиться, искать… Зачем? Все – зачем?

Мысли причиняли боль хуже отравы, когда Рехи бережно сжимал обнаженную Лойэ в своих объятьях. Теперь он по-настоящему корил себя за то, что посмел бросить ее в разрушенной деревне, и не представлял, как оставит ее теперь. Прошло не так много времени, но ему казалось, что он постарел на много лет: такое важное ему вдруг открылось. Впрочем, разве имели значение древние знания?

Лишь бы не расставаться теперь. Но их обоих тянул в неизвестность какой-то новый неразгаданный голод. Как еще назвать это смутное чувство, которое неприятно царапало объятое сонной истомой тело? Еще один вид голода, голод грядущего, голод пути. Он приказывал слишком скоро разлучиться, забыть друг друга, потерять последнюю связь с реальностью.

А Рехи не хотелось, он исстрадался от неопределенности и непостижимости, когда рассматривал картины прошлого. Ему так и не открылось, для чего все это свалилось на него. Рядом с Лойэ, понятной и простой, он вновь возвращался к самому себе, обычному парню с пустоши, вожаку маленькой стаи. К тому же снова хотелось есть, а голод всегда упрощал самые сложные вещи.

— Мы подчинены своему телу. Его голоду, – вздохнул Рехи.

— Ты бы хотел остаться без тела? – промурлыкала двусмысленно Лойэ, плотнее прижимаясь к нему. Впервые настолько доверчиво и искренне.

— Я устал от него…

— И что бы ты без него делал? – заинтересовалась Лойэ.

— Не знаю.

— Без тела никаких радостей, – рассмеялась она, а потом, приподнявшись на локтях, замерла изваянием мировой печали: – Последних не останется. А были другие?..

— Откуда мне знать? – дернул плечами Рехи. Но Лойэ резко села, скрестив ноги. Уставившись на него, она исступленно воскликнула:

— Ты знаешь! Ты слишком много знаешь. Смотрела всегда на тебя… и видела будто кого-то еще, кого-то другого, чужого.

Рехи вздрогнул, садясь напротив, съеживаясь, рассматривая Лойэ исподлобья, как будто только что встретил. Неужели она всегда подозревала, что в нем обитает кто-то еще? Этот голос из прошлого, этот жрец в лиловом балахоне, которому, наверное, не выпало шанса вот так соединиться со своей Миррой. Сделалось даже противно, что некий полудурок из прошлого запросто мог подсматривать за всем, что творил Рехи, хотя последний стыдливостью не страдал. Больше мучили ненужные и странные знания.

— Это и меня пугает, – признался Рехи. – Это и заставляет идти к Цитадели.

Они вновь растянулись на скомканных вывернутых туниках. Лойэ отвернулась, Рехи зарылся лицом в ее волосы. Аромат ее тела успокаивал его и отвлекал от извечного диалога с самим собой и всеми этими Стражами Вселенной, Миров… и прочего хаоса. Лойэ всегда раскрывалась перед ним в первозданной бесхитростности, не заставляла постигать что-то невозможное, в отличие от разных Проводников и Проклятых.

— Лойэ, почему нам не по пути? – вздохнул Рехи, хотя обещал себе, что не сорвется в такое малодушие. Он никогда и никого не уговаривал, не просил снисхождения и не пытался привязать к себе. А теперь вот хотелось просто остаться рядом, быть вдвоем, и пусть бы весь остальной мир совсем обрушился, обуглился, сгорел. В конце концов, если у самого Сумеречного Эльфа ничего не получалось сделать в его шатании по пустоши, то вряд ли существовал другой исход для пустынного эльфа Рехи. Он соглашался даже умереть, но рядом с Лойэ, вдыхая аромат ее растрепанных волос. И их, навечно сплетенных в объятиях, засыпал бы горький пепел.