Книга Голод Рехи, страница 382 – Мария Токарева

Спиной он ощущал пронзительный взгляд Ларта, застывшего изваянием великой скорби на окраине деревни. Но Рехи уходил один, и чем дальше двигался по бесплодной пустыне, тем лучше осознавал, что так ничего и не понял в своей жизни, и тем больше ему казалось, что он обязан исправить все совершившееся.

Такую боль не выбирают, ее не объять одной душе. Все пропитала смерть, весь мир вокруг кричал. В каждой песчинке отражалось ее величие. Каждый иссушенный корень замирал от ожидания. Горизонт траурным полотном укрывал черный пепел, стирая древние картины. Пустошь разносила тихий глас гудящей земли, и в нем шептались эпитафии погребенных под вечными песками.

Собирались времена на лунной дорожке, растекалась музыка порванных струн. Иссякали звуки, Рехи слышал только плеск несуществующей воды, как в колодце, и созерцал кровавый свет Разрушенной Цитадели.

Если и существовал когда-то другой мир, то он истерся, сложился в короткое слово – Натт. Все прочие образы меркли. Рехи больше не знал, как называется гложущая его усталость. Вроде бы голод. Или иначе? Или все теперь называлось иначе. Слова не нужны в последнем пути. Вокруг каменистые холмы сливались с небосводом, превращаясь в горный хребет.

Рехи шел, не помня, сколько минуло смен красных сумерек. Рассвет для него навечно исчез в пасти серого ящера.

— Dies Irae, dies illa, – изрек на незнакомом языке Сумеречный Эльф и добавил, соткавшись из золы: – Конец света у каждого свой.

Голос рассеял плеск воды и мрачное оцепенение молчаливого странника. Рехи кинулся к появившемуся собеседнику с кулаками. Меч он не догадался достать. Его внезапно захлестнул всепоглощающий гнев, накатил горячей волной, как поток лавы.

— Ты! Ты!

Сумеречный стоял напротив и ничего не требовал. Безвольными плетьми опустились его руки. Вместо доспехов по ветру плыло сизое рубище, как у старого адмирала в роковой день Падения.

— Почему я не спас? – ровным тоном спросил он. Рехи замер, так и не нанеся удар. Отрешенный голос сквозил великой скорбью, без осуждения или поддельного сочувствия. Наставления и фальшивые слова утешения – последнее, что нужно страннику на пути в вечность. Рехи шел сгинуть в круговерти войны бессмертных, не желая слушать красивых речей о великом добре. Добро, которое допускает гибель детей… Во имя высшей цели или по недосмотру – это не имело значения. Какое это добро? Зло.

— Да. Почему не спас? – выпрямившись, так же спокойно спросил он.

— Этот вопрос мне задают уже очень давно и очень многие, – вздохнул Сумеречный. И тогда на Рехи вновь накатила волна ярости. Он выхватил меч и скрипнул зубами, прошипев:

— И что ты отвечаешь? «Не имел права»? «Так задумано»?

— Не мог.

Пальцы сжались на рукояти меча от нового жара, Рехи кинулся на Сумеречного Эльфа, нанося диагональный удар сверху. Но промахнулся. Молчаливый противник уклонялся, без эмоций, с застывшим землистым лицом. Сумеречный не кричал угроз и не требовал прекратить, поэтому Рехи зря растрачивал остатки скудных сил. Он отскочил и перекатился по песку, надеясь подсечь ноги противника. Хоть бы этот мрачный идол нелепо опрокинулся в песок! Но нет, опять устоял. Он двигался обманчиво медленно, плавно, как во сне, пока Рехи пыхтел и фыркал, слабо сознавая, что и зачем творит. Лава всколыхнулась в сгоревшем сердце, сдавила грудь обидой и отчаянием. Понимание несправедливости мира требовало хоть какого-то выхода. Вот и нашелся объект для ненависти.