Книга Коллекция Брэйдинга, страница 48 – Патриция Вентворт

Увидев, что она ушла, Эдна обернулась, и обнаружила, что по лестнице идёт мисс Хестер Констэнтайн. На ней было новое платье, которое она купила в Ледлингтоне, шёлковое, в цветочек, не очень подходящее и слишком яркое для неё. У неё вечно возникали трудности с нарядами. Пришлось бы с ней порядком потрудиться, прежде чем она хоть чему-нибудь научится. Да и волосы не так уж плохи, если кто-то покажет ей, что с ними делать. Она спустилась по лестнице, дёргая головой и выглядя встревоженной до смерти, свернула за угол и пошла по коридору. То ли в бильярдную, то ли в кабинет, то ли в пристройку. Главное — она выглядела чрезвычайно встревоженной и не вернулась.

Примерно через десять минут Чарльз Форрест взбежал по ступенькам и улыбнулся:

— Привет, Эдна! Как дела?

Эдна Снагге отвлеклась от планирования своей кухни. Ей хотелось один из этих шкафов… да, там ему самое место… и холодильник. Она вздрогнула и ответила:

— О, вы меня испугали!

Он рассмеялся.

— Спите — или только мечтаете? Скажите, мистер Брэйдинг у себя?

— Насколько мне известно. Сегодня он очень популярен — люди то и дело его навещают.

— У него сейчас кто-нибудь есть?

— Нет, разве что мисс Констэнтайн, но она, скорее всего… — она замолчала и покраснела.

Чарльз снова рассмеялся:

— Тише, ни слова! — И добавил: — Несчастный Джеймс!

— Майор Форрест, я не говорила ничего подобного!

— Да и я тоже, чтоб мне провалиться! Что одному — пища, то другому — яд^[57]. Ладно, ладно, наш мир печален, и не стоит делать его ещё печальнее. Как Билл? У вас вечером свидание?

— Наверно.

— Счастливчик. Передайте ему мои слова. Всего хорошего!

И ушёл, насвистывая.

Ветерок, поддувавший из окошка, стих. Эдна достала пудреницу и припудрила нос. Лучше бы она сделала это до появления майора Форреста. Нос, конечно, блестел, и через секунду снова начнёт блестеть, если жара и дальше продолжит усиливаться.

В Ледстоу было на пять градусов выше, чем на холме. Жара спускалась с неба и поднималась с тротуара, не нарушаемая ни единым дуновением. Полицейский участок, чьи окна выходили на юг, получал всю свою долю, да ещё и с довеском. Кирпич, которым он был облицован, был таким же горячим, как дверца духовки, а то, что творилось внутри, пожалуй, завершало сравнение. Констебль Тейлор не мог припомнить, когда ему было так жарко. Большой молодой человек с румяным лицом. Форма обтягивала её обладателя сильнее, чем шесть месяцев назад. Он расстегнул одну-две пуговицы, положил на стол ручку и откинулся на спинку стула. Он не собирался спать. Даже в мыслях не признался бы в этом. На улице жаркий день — почему бы не закрыть глаза? Он думал о своих кабачках. Без сомнения, то, что растёт у Джима Холлоуэя, им и в подмётки не годятся. У него они гораздо красивее, чем у Джима. И продолжают расти.

И вдруг у кабачков, мелькавших перед закрытыми глазами, появились лица. У самого большого — рыжие усы, как у суперинтенданта. И та же самая яростная физиономия. Другой — маленький, тёмно-зелёный — буравил взглядом окружающий мир, как старая Ма Стивенс. В тощей старой руке зловеще трещал колокольчик — звенела вся голова. Глаза констебля Тейлора резко открылись, кабачки исчезли. Комната немного плыла перед глазами, но уже без кабачков и без Ма Стивенс; вот только колокольчик звонил, не умолкая. Ещё несколько звонков — и он понял, что на столе разрывается телефон. Тейлор поднял трубку, подавил зевок и пробормотал: