Книга Помещица, страница 89 – Инна Дворцова

В центре этого мёртвого поля, из земли, пропитанной моей кровью и кровью Михаила, билось живое сердце — один-единственный зелёный росток. Он начал быстро расти, вытягиваясь из земли с мягким шелестом, который казался единственным звуком во вселенной. За секунды он превратился в тонкий саженец, затем в молодое, сильное деревце. Изумрудно-золотой свет, что до этого дремал в семени, теперь пульсировал в его гладкой коре, в его юных листьях, в каждой жилке, словно кровь по венам. Это было дитя моей крови и огня Михаила, символ нашей отчаянной победы. Я чувствовала эту пульсацию, она отзывалась слабым эхом в моём собственном сердце.

Я смотрела на него, и мир вокруг начал обретать фокус. Разлом на небе, лишившись своего хозяина, корчился в агонии. И тогда Дерево сделало свой первый, уже осознанный вдох.

От его основания во все стороны хлынула вторая, более плавная волна света, в которой было созидание для израненного мира. Она неслась по мёртвой, покрытой пеплом земле, и я, затаив дыхание, видела, как она достигает других ключевых точек Приграничья. Там, где веками стояли древние Деревья-Стражи, восемь далёких маяков вспыхнули таким же изумрудно-золотым огнём. Девять огней. Девять столпов света, устремлённых в небо.

На мгновение они соединились под небесным сводом невидимыми нитями, и я почувствовала кожей, душой, как над всем Приграничьем от края до края, замыкается невидимый купол. Прочный, несокрушимый щит, сотканный из самой жизни. Старый долг был уплачен. Новая защита была создана.

Фиолетовая рана на небе содрогнулась от этого удара света. Она словно живое существо взвыла от боли, и её багровые края с шипением начали сходиться, словно сшиваемые невидимой иглой. Сквозь сужающуюся щель я видела уже не хаос и безумие Изнанки, а лишь холодную, безразличную, мерцающую пустоту.

Битва была окончена. Мир был спасён. Два этих простых факта никак не хотели укладываться в голове. Я опустила взгляд. Цена этой победы лежала у моих ног.

— Помоги мне, — прошептала Агафья. Её голос был слаб и надломлен, как угасающий уголёк.

Она всё так же склонялась над Дамианом. Её руки, окутанные тускнеющим янтарным светом, были прижаты к его груди. Рана из чистого небытия больше не расползалась, сдерживаемая её отчаянной волей, но и не затягивалась. Это была чёрная дыра, пожирающая её целительную магию без остатка. Я видела, как её собственная жизнь утекает в эту прорву.

— Моих сил не хватит, — её глаза, полные слёз, умоляюще смотрели на меня. — Я лишь замедляю… Я не могу исцелить ничто. Я не могу создать плоть из пустоты.

Я посмотрела на молодое Дерево. Протянув дрожащую, непослушную руку, я сорвала один-единственный лист. Он был тёплым и тяжёлым на ощупь, словно выкованный из живого металла, и светился мягким золотым светом, унаследованным от Михаила.

Я подползла к Агафье, каждый сантиметр давался с болью, и вложила лист ей в руку.

— Попробуй, — прошептала я.

Она с сомнением посмотрела на меня. Это была безумная надежда. Но Агафья, уцепившись за неё, как за последнюю соломинку, прижала лист к краю страшной раны. В тот же миг он вспыхнул и растворился, превратившись в поток жидкого золота, который хлынул прямо в черноту. Тьма зашипела, отступая, как змея от огня. Чёрное пятно начало медленно сокращаться, пока на его месте не остался лишь глубокий, страшный, но всё же обычный ожог. Дамиан судорожно вздохнул — хрипло, мучительно, но это был вдох жизни. Его дыхание стало ровным. Он будет жить.