Книга Императрица, страница 168 – Юлия Белова

— Анна! — голос Нины ворвался в этот вихрь, как холодный ветер, пробивающийся сквозь раскалённую бурю.

Повелительница резко выдохнула, словно сбрасывая с себя тяжёлую, липкую шкуру ярости. Она отступила на шаг, убирая клинок, но не опуская взгляда.

Аджерхан снова рассмеялся — этот смех звучал теперь почти жалко, как последний всплеск угасающего пламени.

— Слабачка, — выплюнул он.

— Нет, — покачала головой Анна, и в её голосе не было ни оправданий, ни злости, только спокойная, окончательная твёрдость. — Я просто не хочу становиться таким же животным, как ты. Если и казнить, то по закону.

Она повернулась к своим людям, и в этом повороте была не слабость, а сила — та, что умеет сдерживать себя.

— Заприте их в темнице, — приказала она, и голос её прозвучал ровно, без надрыва, но так, что никто не посмел бы ослушаться.

* * *

Едва тяжёлые двери тронного зала сомкнулись за стражей, Анна рванулась прочь, будто сама атмосфера зала стала ей невыносима — тяжёлой, пропитанной злобой и старыми призраками. Коридоры мелькали перед глазами размытыми полосами: мраморные колонны сливались с тенями, позолота казалась тусклой, почти насмешливой. Стражи, и прежде всего Тавер, инстинктивно двинулись следом, готовые защищать, оберегать, не отпускать ни на шаг.

— Не думаю, что это хорошая идея. Безопасность… — начал было Тавер, голос его звучал твёрдо, но в нём сквозила тревога.

— Я сказала — не идти за мной! Это приказ! — резко оборвала его Анна, и в этом окрике не было ни гнева, ни раздражения — только стальная, выжженная изнутри решимость.

Тавер замер. Не слова остановили его — они были привычны, как приказы в бою. Его остановил её взгляд: холодный, отстранённый, будто из него на мгновение ушла вся жизнь. Таким взглядом смотрят сквозь человека, туда, где нет ни боли, ни надежды. В тот миг Тавер как никогда пожалел, что рядом нет Чоксо. Молчаливый вакхалиец всегда чувствовал, когда Анне нужны слова, а когда — тишина. Он умел быть рядом, не нарушая границ. Тавер тихо выдохнул, почти ругнувшись про себя, и остался стоять, сжимая кулаки, пока силуэт Повелительницы не растворился в полумраке коридора.

Анна летела по дворцу, не разбирая дороги, не замечая, как каблуки отбивают неровный, сбивчивый ритм по каменным плитам. Коридоры были ей знакомы до последней трещины — и в то же время чужды, словно она шла по развалинам собственного прошлого. Когда‑то эти стены сияли позолотой, лепнина казалась воплощением изящества, а воздух пах воском и цветами. Теперь всё это поблекло, покрылось серой пылью времени, будто само здание постарело вместе с её болью. Но Анна не видела ни обветшалых узоров, ни потускневшей краски — она видела только дорогу вперёд, туда, где можно было хоть на миг остаться наедине с собой.

Ноги сами вывели её в сад. Тропинка, когда‑то аккуратно посыпанная гравием, теперь поросла травой, а мраморные плиты кое‑где сдвинулись, будто земля пыталась сбросить с себя следы былого порядка. Анна шла, не глядя, пока не добралась до беседки — вернее, до того, что от неё осталось.

Это была та самая беседка, где в детстве она пряталась от дворцовых церемоний, где мама тихо напевала им с братом старые колыбельные, а лёгкий ветер приносил запах цветущей липы. Раньше за этим местом ухаживали садовники: плющ подстригали, чтобы он не забирался слишком высоко, столик полировали, лавочки держали ровными. Теперь плющ оплёл беседку плотным, почти непроницаемым покрывалом, столик раскололся, одна из лавочек лежала перевёрнутой, будто кто‑то в спешке опрокинул её и забыл.