Книга Рабыня, страница 118 – Юлия Белова

Он чувствовал себя загнанным зверем — тем, кто мечется между высокими стенами, не видя выхода. Зачем было устраивать это представление? Чтобы в очередной раз указать ему его место? Чтобы напомнить: Повелитель не желает знать своего старшего сына?

Безразличие отца было ожидаемо. Но то, что он получит её… Этого Одаш не мог представить даже в самых сокровенных мечтах.

Глубоко вдохнув, он толкнул дверь.

Комната тонула в полумраке, лишь несколько свечей бросали дрожащие блики на стены. И в этом приглушённом свете он сразу увидел её.

Она казалась крошечной на огромном ложе. Белоснежная тонкая сорочка обрисовывала силуэт, светлые волосы волнами рассыпались по плечам. Его волшебная фея. Та самая, чей голос преследовал его ночами, звучал в памяти, как мелодия, от которой замирало сердце.

Одаш шагнул ближе. Каждый шаг давался с трудом — будто он боялся, что одно неосторожное движение разрушит это видение. Что она растает, как утренний туман, что всё это — лишь сон, порождённый его измученным сознанием.

— Как тебя зовут? — спросил он. Голос прозвучал хрипло, будто прорвался сквозь невидимую преграду.

— Анна, мой господин, — ответила она тихо.

О, этот голос… Он отозвался в его сердце, как звон хрустальных колокольчиков. Одаш громко выдохнул, пытаясь унять дрожь в груди. Анна тут же опустила глаза — скромно, почти робко.

— Ты боишься меня, Анна? — в его голосе прозвучала неподдельная тревога.

— Нет, мой господин, — прошептала она.

Одаш улыбнулся. Это была не торжествующая улыбка победителя, а робкий, почти детский свет, который редко озарял его лицо.

Анна не успела опомниться — он опустился на пол прямо у её ног. Медленно, осторожно положил голову на её колени и посмотрел на неё снизу вверх. В его взгляде не было ни властности, ни притязаний — только тихая, почти отчаянная мольба.

— Спой мне, — произнёс он так тихо, что она едва расслышала.

— Спеть? — переспросила Анна, не веря своим ушам.

— Да, моя фея… — повторил он, и в этих словах было всё: и тоска, и надежда, и что‑то ещё, невысказанное, но ощутимое, как дуновение ветра в ночной тишине.

* * *

Магнеш рубил деревянный столб — яростно, с остервенением, будто в каждом ударе стремился изгнать из себя душившую его боль. Меч с глухим стуком вонзался в древесину, а в душе юноши бушевала буря: гнев, обида, недоумение.

Он пытался поговорить с матерью, выпытать у Бильшияр, что именно имела в виду Анна. Но та даже не пожелала его слушать. А когда он спросил о девушке, которую изначально готовили для Одаша, она вдруг вспыхнула гневом, накричала на него и выгнала прочь.

Ещё один удар — и острая боль пронзила руку. Магнеш замер, тяжело дыша, опустил меч. Пот струился по его лицу, смешиваясь с горечью разочарования.

И вдруг — тихий, волшебный голос коснулся его слуха.

Он совсем забыл, что сегодня Садише приказала подготовить новые покои для Одаша — прямо рядом с его комнатой. Теперь, осознав, что она находится всего в нескольких шагах от него, он замер, прислушиваясь.

Это была та самая песня. Та, что она пела в беседке, когда лучи заходящего солнца золотили её волосы, а руки порхали над тканью, словно крылья птицы. Он вспомнил её удивление и смущение, когда он подарил ей цветок лотоса — нежный, хрупкий, как её улыбка.