Книга Рыцарь и мотылек, страница 47 – Рейчел Гиллиг

Вид у стража стал совсем сконфуженный.

— Ни короля, ни рыцарей здесь нет, Провидица.

— Никого?

— Насколько мне известно.

— И куда именно они уехали?

— В Шехт.

— А когда вернутся?

Он замялся.

— Не знаю.

— Были ли здесь недавно другие Провидицы?

Рыцарь громыхнул доспехами.

— Боюсь, и этого я не знаю.

— Это обычное дело на королевской службе? – поинтересовался мой спутник. – Столь удручающее неведение?

Я надула щеки.

— Должен же здесь быть кто-то, с кем можно поговорить!

— Сейчас выясню. – Страж тут же скрылся, направившись к замку, а мы с горгульей остались цепляться за железные прутья ворот.

— Он даже не пригласил меня внутрь. – Истукан высунул каменный язык. – Беспросветный болван.

Мы ждали. Ночь укутала нас лиловым покрывалом – тихим и безмятежным. Но вдруг…

Позади раскатился смех, а с ним и грохот приближающейся повозки.

— Говорил же, – раздался пьяный голос. – Горгулья. Прямо тут! – Послышались крики. Возгласы. – Да еще и Провидица!

Это была та же повозка, что и раньше, только теперь, вкатившись на подъемный мост, она ехала прямо на меня. В свете замковых факелов я разглядела мужчин. В помятой одежде, с остекленевшими глазами, с блуждающими на губах ленивыми ухмылками. Даже издалека от них несло элем.

— Сколько? – крикнул седовласый, отвязывая кошель с пояса. – Сколько стоит узнать мое будущее, Пров… ох ты ж! – Он уронил кошель, и серебряные монеты рассыпались по мосту.

Я натянула капюшон.

— Нам пора, – прошептала я горгулье.

Двое приехавших спрыгнули с повозки. Седовласый выставил себя на посмешище, подбирая свое добро, – падал, поднимался и заливался хриплым смехом, – а второй решительно зашагал ко мне.

— Ты, должно быть, мудра, раз говоришь с Вещими богами, – заплетающимся языком пробормотал он и потянулся к моему плечу…

Но тут же взревел от боли и сложился пополам, хватаясь за руку. Из предплечья под невероятным углом торчала кость, уже покрывалась синяками кожа.

Над ним стоял мой нетопырь, разглядывая его руку с тем же пристальным вниманием, с каким изучал плющ на стене.

— Человеческое тело – удивительный механизм, однако я все забываю, насколько хрупка его конструкция. – Он повернулся ко мне с улыбкой. – Ну что, Бартоломью, идем домой?

Мы побежали, хотя мужчины были слишком пьяны и ничего не могли поделать, только реветь нам вдогонку. Мы мчались по дороге в лощине под сенью деревьев, кишащих спрайтами. Даже сквозь густой полог листвы было видно, что луна опустилась очень низко.

Ночь угасала.

Ночь, потраченная впустую.

— Никакой от тебя помощи, – со злостью бросила я горгулье. – Не стоило быть таким жестоким.

Он сорвал цветок у обочины и на ходу разглядывал его лепестки.

— Почему это?

— Потому что! – Хруст ломающейся кости все еще стоял у меня в ушах. – Насилие – это недостойно.

— Это очень по-детски, Бартоломью.

Я резко развернулась к нему.

— Из нас двоих не я веду себя как ребенок.

Истукан один за другим обрывал лепестки с цветка, больше не удостаивая меня вниманием.

Когда мы вернулись в Ашлин, мой спутник отпер ворота, проводил меня до нашего дома и открыл дверь. Я проскочила мимо него, взбежала по лестнице и позвала Провидиц.

— Первая! Пятая!

Первая ссутулившись спала за туалетным столиком.

Пятой уже не было.

Горгулья-медведица приколотила по три железных прута на каждое окно, так что весь день в доме царил зловещий грохот.