Книга Рыцарь и мотылек, страница 180 – Рейчел Гиллиг

— Для всех неверующих бог – чудовище. А я, несомненно, бог. – Она коснулась своей каменной кожи. – Я родилась в этом самом роднике за сто лет до того, как Бартоломью появился на холме. Я была младенцем – мертворожденным. Я не ведаю, что такое быть человеком, я не пробовала их пищи, пила лишь сладкую, родниковую воду. Младенческая плоть отпала, остался один камень. – Она улыбнулась. – А в камне нет ничего.

Матушка без жалости смотрела на меня сверху вниз.

— Но ты… плоть, волосы, кровь… ты молода. Простодушна. Ты не понимаешь, какое бремя несет бог, не понимаешь, что иной раз зло творится во имя добра. Ты не знаешь, что такое править этим холмом, на тебе нет груза ответственности за то, что ты создала. Голодные твари будут мести хвостом у твоих ног, если кидать им жалкие крохи – ровно столько, чтобы не сдохли. Так я держу в узде своих Провидиц, лишая их любви, так усмирила Вещих богов. Они алкали родниковой воды, и я давала им ее, разбавленную кровью, чтобы они всегда были послушны, вечно тоскуя о большем.

Прежде я не слышала, как она смеется. Теперь ее смех рвался наружу, будто фонтан воды.

— Они ведь могли перестать пить – как Безутешная Ткачиха. Они остались бы бессмертными, как мои горгульи. Но когда долго твердишь кому-то, что он бог, он начинает верить, что ни в чем не должен знать отказа. Он привык только брать.

Матушка опять с силой толкнула меня под воду. И на этот раз держала дольше, выдернув наружу в последний миг, когда я уже почти лишилась чувств.

— Разве я не была тебе матерью? – прошептала она, глядя в мое мокрое лицо. Шума со двора я больше не слышала. Мои рваные вдохи, грохот сердца в ушах – все звучало чересчур громко. – Разве я не заботилась о тебе, не одевала? Не сделала тебя чудесной? Я оставила бы тебя при себе, Шестая. Ты была бы на диво послушной горгульей.

Она рванула с моего пояса молоток и резец.

— Ты была свидетелем чудес Вещих богов. Ученицей их пророчеств. Гостьей у врат их величия. – Матушка посмотрела в мои глаза, и я поняла: она решила, что видит меня в последний раз. – А теперь пора грезить.

Сжимая мою шею, она занесла надо мной резец. Горгульи крепко меня держали, лишив возможности шевельнуться.

Но я боролась. Вырвала у них руки, задев перчаткой каменное лицо матушки. Та зашипела, но не ослабила хватку. Горгульи сдавили меня еще сильнее, а я увидела над собой острие резца и залитые лунным сиянием окна собора. Они – во свете, а я – во тьме.

— Вся твоя любовь, обида и самопожертвование, – проговорила матушка, – были напрасны.

Нечеловеческий рев потряс собор.

Резец замер, и матушка отпустила мою шею. И вдруг отпрянула, как и горгульи, которые меня держали.

Я упала в темную зловонную воду.

Барахтаясь, ухватилась за край купели, изо рта вылетели пузыри воздуха. И я подумала: на этот раз я сдамся. На этот раз я утону окончательно.

Но тут надо мной мелькнула мужская рука – она отчаянно шарила под поверхностью воды. Потом схватила меня за шею и вырвала из тьмы. Я жадно ловила воздух, а когда проморгалась от воды, увидела Рори.

— Я здесь, Сибил.

Он вытащил меня из родника. В соборе кипел бой. Мод и Бенджи сражались вместе – Мод с топором, Бенджи с ней рядом – он плескал чернилами Изможденного Писаря, исчезая и появляясь в другом месте всякий раз, когда горгулья подбиралась слишком близко. Лицо Мод побелело, повязки пропитались кровью. У Бенджи вздулась левая щека, ему разбили губу, но синие глаза все еще сияли.