Книга Минута до Бруклина, страница 202 – Марк Алонский

— Суицид снова в моде? — плоско пошутил кто-то в толпе.

— Дайте мне чертово лезвие, — настаивала Ева, вскакивая с дивана. — Что-то острое, что угодно!

— Держи, малышка, — девчонка с удивительно длинными дредами протянула ей складной перламутровый ножик. — Не забудь отдать.

Ева схватила нож и развернулась ко мне. Она не улыбалась, но от блеска ее глаз, должно быть, на моем лице плясали солнечные зайчики.

Мне не нужно было слов. Я вытянулся на диванчике во весь рост, встретившись со свистом и одобрительными хлопками.

— Прикинь, если она прирежет его прямо сейчас, — восхищенно сказал незнакомец в толпе, приближаясь, чтобы лучше видеть происходящее.

— И пускай, — тихо ответил я, фокусируя все внимание на лице Евы.

Ева оседлала мои бедра и скользнула пальцами от шеи вниз, до ремня джинсов. Мое тело должно было свести сладкой судорогой, но сейчас я чувствовал что-то за гранью прежних ощущений.

Я чувствовал сумасшествие. Оно было повсюду, но концентрировалось в пылающих зеленых глазах. Разум съехал с рельсов, в голове все искрилось и вспыхивало. Каждый винтик в моей башке был счастлив сорваться со своего места.

Ева улыбалась. Кажется, ей хотелось перейти на хохот диснеевской злодейки (ей бы очень пошло). Я тоже улыбался так широко, что свело скулы.

А Патти Смит пела, что любовь — это ангел, скрывающийся за маской похоти.

Короткое лезвие выскочило, как только Ева нажала на кнопку на ноже. Кажется, надо мной склонились все, кто был в синей комнате, но я видел перед собой только ЕЕ лицо. Она молчала. Толпа галдела наперебой.

— Будет много крови?

— Да, думаю, что да.

— Хочу так же, нацарапай и мне потом!

— Ты же не переносишь боль, забыла?

Одной рукой Ева уперлась мне в плечо. Я зашипел сквозь зубы, когда кончик ножа коснулся моей разгоряченной кожи. Ева медленно повела лезвие вниз.

— Твою мать, — заорал я и расхохотался.

Ева вторила моему сумасшедшему смеху и надавила на нож сильнее. Я чувствовал, как лезвие пытается проткнуть кожу, тупая боль вызвала новый приступ смеха.

— Царапает, а не режет.

— Дави сильнее, — крикнул парень в толпе и попытался схватить Еву за руку, но она дернулась в сторону.

— Не мешай мне! — зашипела она со злостью, взглянув на парня всего на мгновение.

Наши глаза опять встретились. Я кивнул.

Ева снова уткнула кончик ножа в начавшую ныть кожу, а потом подалась вперед корпусом и надавила обеими руками на рукоять.

Я заорал.

На секунду я успел испугаться, что нож войдет в меня, как в масло. И я не стал сопротивляться этому, потому что такая смерть до краев была бы наполнена незабываемой драмой.

(мне это подходит)

(если бы нас снимали на камеру, режиссер бы кричал мне сейчас: «Сильнейшая сцена! Доведи ее до конца!»)

Но Ева не пронзила мое сердце физически. Только порезала кожу.

— Это почти как бить татуировку, — с трудом произнесла Ева, стараясь сохранить давление. — Только круче.

— Продолжай!

Я почувствовал, что нож на секунду покинул мое тело, а затем впился в него с новой силой. Я опять закричал, мне не хотелось хорохориться и сдерживать себя. Мне было больно и весело.

Ева отпрянула от моей груди и показала окровавленные пальцы.

— Это моя кровь? — тупо спросил я. — Разрежь поглубже. Там должна быть раскаленная лава.

— Давай проверим.