Книга Соседи. Книга 2, страница 208 – Катерина Драгомирова

Оно там затаилось, Уля видит. Оно всю жизнь там пряталось, но разглядела она лишь сейчас.

А ее горе рвется из заточения водой и саднящим горлом, ни на минуту не прекращающимся шумом в голове, звоном в ушах и плывущим пространством. Вопросами, что выбили почву из-под ног. Вчера на сцене стоял не он, а беззвучная, поглотившая целый мир пустота. И во взгляде его она не видела ни раскаяния, ни мыслей, ни ответов – лишь электрические импульсы голой боли, разоблаченной отсветами софитов. И тоскливую обреченность. С места не двинулся. Ни жеста, ни знака, ничего. А она смотрела на него, не желая осознавать и сквозь свинцовый туман заставляя себя осознать смысл слов, прозвучавших за минуту до встречи глаз.

Не отрекаются. Тот, кто любит, не отрекается.

Он отказался от нее дважды.

Вытерпеть горечь осознания оказалось невозможно. Выдержать отсутствие хоть какой-нибудь реакции и справиться с собой – тоже. Гордость в ней, вскинув вдруг голову, заставила развернуться и стремительно бежать оттуда вон. Прочь, кубарем с лестницы, на выход, к воздуху! Затолкать под крышку кофра «Ямахи» фотографию и рвануть, не разбирая дороги, вниз по улице, через проезжую часть и тускло освещенный парк, к реке. Стояла там, перегнувшись через парапет, пока тихая истерика не высосала из нее все силы.

Слова об отречении преследуют Улю с той самой минуты, а перед глазами продолжает плыть мертвенно-бледное лицо. Все явственнее она видит скрытое в уголках рта горе. Все отчетливее ощущает собственную никчемность и слабость, все сильнее жалеет о том, что накануне не смогла удержать себя в руках и не осталась стоять на месте, не использовала единственный шанс на ответ. Что не обрушила на него лавину собственных чувств и не вытрясла объяснения – сразу и за сейчас, и за тогда. Всю ночь он изводил ее потухшим взглядом и измотанным видом, что лучше любых слов убеждали в весомости его воистину безумных аргументов.

Знать их ей не положено, никогда не было и не будет.

— Ульяша, здравствуй. Ну что же ты расклеилась совсем, деточка?

Внезапно раздавшийся над макушкой знакомый скрипучий голос вновь застиг врасплох. Крупно вздрогнув, Ульяна поспешно стерла с обледеневших щек воду, резко вскинула голову и уставилась на как всегда не пойми откуда взявшуюся баб Нюру. За время, что они не виделись, та сильно сдала: похудела, сморщилась, сгорбилась, будто еще меньше стала, хотя, казалось бы, куда меньше? Взгляд против воли цеплялся за мелко трясущиеся руки, пигментные пятна и частую-частую сеть глубоких морщин, что покрывали открытые участки кожи. На лице соседки лежала тень, несколько пепельных прядей выбивались из-под белого пухового платка. Сложенные в тонкую сочувствующую полуулыбку губы чуть подрагивали, но серые глаза смотрели ласково. Грузно приземлившись рядом, баба Нюра вздохнула и пробормотала тихо:

— А я вот как раз к тебе путь держала. Дай, думаю, проведаю, а то на сердце неспокойно что-то. Вижу, не зря шла.

— Здравствуйте, баб Нюр. Я в порядке, спасибо, – пробормотала Уля, выдавливая из себя кислую улыбку. – Как сами?

Бабуля укоризненно покачала головой:

— Ни ты врать не умеешь, ни он. И оба меня за слепую держите. Ай-яй-яй! Все хорошо у меня вашими молитвами, дети. Жаловаться грех. Но вижу, у тебя не все в порядке, девочка моя.