Книга Соседи. Книга 2, страница 174 – Катерина Драгомирова

— То есть… – пытаясь звучать сдержаннее, продолжила Ульяна, – буквально в последние несколько дней до… моего приезда начались странности, а до этого – нет. Все было… чудесно…

Над столиком повисла вязкая тишина. Уля рассматривала чаинки, развернувшиеся в стеклянном чайнике, а Аня сложила на груди руки и сердито отстукивала ногой по полу. Уху чудилось, что с каждой следующей секундой глухой стук становится все более нервным, рваным, сбивающимся, а выражение лица вокалистки – все более растерянным и удрученным. Пару раз она влезла в сумку за сигаретами и пару же раз передумала.

— Господи, ну какой же дурак, а! – в сердцах хлопнув по столешнице обеими ладонями, воскликнула вдруг Аня. Столик затрясся, и чайные ложки в чашках жалобно зазвенели. – Ну явно же что-то в башку свою втемяшил! Как пить дать! К гадалке же не ходи, Уль! Не стал бы он съезжать просто потому, что любовь прошла, завяли помидоры. Это надо Чернова знать, чтобы такое в голову допустить. Он может быть абсолютно безжалостным к чувствам других, если за собой никакой вины не ощущает. – «„Вины“…» – Продолжил бы жить в семейном гнезде как ни в чем не бывало. В чем, твою мать, проблема? Нет никаких проблем! Остыл? Досвидули.

«Ну да…»

Отвернувшись к окну, Уля молча разглядывала прохожих. Что здесь ответишь? Сердце пилили тупым лезвием, а оно почему-то все еще умудрялось трепыхаться, до сих пор отзывалось на изощренные пытки. Аня спрашивает: в чем может быть проблема? Проблема может не иметь решения. Правда о детстве Егора замерзла в горле, губы словно скотчем залепили, и Ульяна ощущала себя связанной по рукам и ногам. Но интуиция с завидным упорством возвращала к мысли, что первопричины найдутся там, в его прошлом. И если это действительно так, то все они – и она сама, и Аня, и баба Нюра – бессильны перед этой многотонной гробовой плитой самовнушения, под которой упокоена самая обычная, простая и тем счастливая человеческая жизнь. «Втемяшил», – как только что прозвучало. Но разве не говорила она ему, что ей не важно? Что она его не оставит? Что он нужен ей любым? Разве не говорила, что тоже живая и тоже боится потерять? Разве не ему, переступая через себя, описывала, что в ней происходит, когда он явился на порог спрашивать о любви? Чего не успела она сказать, сделать и донести? Что должна была сказать, сделать и донести? Что все же оказалось бы способно его остановить?

Может быть, вера. Возможно, Егор так и не смог искренне уверовать в ее слова. Или так тогда и не услышал главного. Главное же не в том, что он нужен ей любым. А в том, что он нужен. Ключевое слово не «любым», а «нужен». И она тоже… Ей тоже не хватило силы веры и смелости. Поэтому, вместо того чтобы говорить, говорить и говорить, трусливо решила до поры до времени держать рот на замке. Увезла с собой хранимое в душе. А теперь некому признаваться.

Их уничтожили молчание, неверие и страх. А теперь что? Теперь все. Все пути перерезаны.

Вода упрямо набегала на глаза, а ладонь упрямо ее стирала. Нос упрямо шмыгал, зубы сжимались. А душа все так же отказывалась принимать.

— Уль, послушай меня, пожалуйста, – нарушая тишину, умоляюще протянула Аня. – Я не знаю, что он там себе придумал, но я тебе клянусь: более заряженным я его не видела никогда. Вот вообще никогда. Понимаешь? Слышишь ты меня? Ни-ко-гда. Клянусь, я была уверена, что вы поженитесь и нарожаете ораву де… – уж не знает Ульяна, что за гримаса такая страшная проступила на ее лице, но Аня испуганно осеклась. – Прости, пожалуйста… Я не это хотела… Ну, как объяснить? Я видела эти изменения, мы все их видели! Их невозможно было не увидеть, просто невооруженным глазом же! Все на поверхности лежало. Два разных человека. Даже если вспоминать ту его белую полосу, все равно, Уль, два разных. Это просто… Он начал тексты опять писать, прямо изнутри светился. Создавалось впечатление, что с секунды на секунду мир на голову поставит. Энергией сносило. Мы за десять дней на базе пять раз собрались всем составом. Как-то ему раз за разом удавалось нас собрать. У нас, блин, две новые собственные песни появились за это время. Ну, там еще пилить и пилить, но не суть. Сам факт, понимаешь?! Мы просто дружно охреневали, что творилось. Заметили все! Все хотели работать, готовы были работать! Он всех зарядил пахать. Мы иначе зазвучали, это вообще нечто. А тексты! Господи… В них совсем другой посыл, другое настроение… Да как объяснить? Представь, что всю жизнь твоя еда горчит, а потом тебе ставят под нос салат из спелых летних ягод и говорят, что повар тот же. Прости за этот сумбур, я не знаю, как донести разницу восприятия.