Книга Соседи. Книга 2, страница 149 – Катерина Драгомирова

Конечно, это несусветная глупость, просто слабость минутная. А суровая реальность требует поумерить пыл, реанимировать в стельку бухой мозг и смотреть на вещи трезвее. С характером твоей работы давать подобные клятвы по меньшей мере неосмотрительно. Потому что это сейчас у группы очередное временное затишье и коллектив живет своей жизнью, встречаясь разве что на репетициях. Однако за затишьем, как правило, следует треш и угар. Анька вон заикнулась о гастролях, и, честное слово, в любое другое время ты бы всеми конечностями вцепился в возможность поколесить месяц-второй по городам и весям, сам бы вел переговоры с площадками, занимался райдером и прочей мутотой, которой должен заниматься менеджер. Которого у вас нет. В любое другое, но не сейчас. Все, чего душа требует сейчас, – дождаться и запереться на месяц в квартире. Еду, пижамки и прочие товары первой и второстепенной необходимости заказывать через интернет.

Вот так представишь – и снова радужные единороги табунами бегут по пушистой розовой вате, и ничего не остается, кроме как, вновь и вновь закатывая глаза, призывать себя снизить набранную высоту. Пытаешься обнаружить в голове остатки разума, но, судя по всему, в поисковой операции теперь может помочь разве что мощный прожектор, и то не факт. Одно понимаешь: с обитающей за стенкой теть Надей о желании спрятаться от всех в норе можно забыть. Придется выключить собственника, включить совесть и заставить себя считаться с чужой потребностью в регулярном общении – во избежание нежелательных последствий. Даже по самым оптимистичным оценкам, перспектива так себе.

Заклинаешь небо, чтобы Уля там себе что-то в ближайшее время надумала. Желательно, конечно, в пользу скорейшего «отпочкования», и тогда ты будешь готов увезти ее отсюда хоть куда в течение пары недель. Началась бы совсем другая, неизвестная, но такая соблазнительная – в собственных несмелых фантазиях – жизнь. На всякий случай не торопишься раскатывать губу, однако же внутри что-то сладко сжимается каждый раз, стоит вернуться к размышлениям на эту тему. Нравится тебе об этом даже просто думать. Просто представлять.

Интересно, что сказали бы, глядя на твою стремительно отъехавшую крышу, родители? Ясно что, тут и гадать не надо: отец бы лично упаковал твое барахло, а мама перекрестила бы на дорожку, утирая скупую слезу носовым платочком. Потом бы, конечно, наезжала в гости с пирогами, но это… Для обеих мам – твоей собственной или ее – двери всегда были бы открыты. Ну, так тебе сейчас в своем трансе кажется.

Сегодня при мыслях о семье на душе гораздо легче, и пока новое состояние непривычно. Нет ощущения тотального одиночества и неподъемной глыбы на сердце, с которыми уже привык просыпаться и засыпать в сентябре. А есть чувство принятия и облегчения, ведь из календаря вычеркнуты очередные сутки. И совесть за внезапный перекос не мучает: ты и так постоянно с родителями мыслями и памятью. Картинки прошлого то и дело возникают перед внутренним взором. Кажется, за минувшие годы каждая совместная минута поднята на поверхность сотни и сотни раз.

Сегодня хочется не принудительно выключить мир, растворив сознание в крепком алкоголе, а достать из коллекции винила их любимую Сандру и позволить наконец этой музыке заполнить квартиру. И вспоминаешь, не как отказался от той поездки в горы под совершенно левым, надуманным предлогом, а как воспиталка подняла тебя посреди тихого часа, привела в кабинет директора, а там сидели они. Оба. И мама сказала: «Здравствуй, Егор. Мы хотим быть твоими мамой и папой. Мы хотим тебя отсюда забрать. Ты согласен?» В ее левой руке тряслась какая-то тонюсенькая подшивка, досье твое, видимо, а правая комкала истерзанный платок. Вспоминаешь поглотившую кабинет тишину, замершую за столом директрису и себя, застывшего под сверлящими взглядами и не готового верить ни единому слову этой странной женщины. «Хреновая шутка», – вот единственная мысль, что металась тогда в черепной коробке. Ты же не такой, кривой-косой-неправильный. Ты недостойный. Ты ж «ящик Пандоры». Зачем ты им сдался? Вспоминаешь влагу в маминых глазах и изучающе-пронзительный взгляд отца. Еще – как в тот момент думал о том, что ведь видел ее уже несколько раз: стоя за прутьями забора детдома, она внимательно вглядывалась в ораву матерящихся как сапожники и дымящих как паровозы детей, словно высматривая кого-то, и ты чувствовал тяжесть ее взора на своей шкуре. И тогда ты резко оборачивался и гордо вздергивал подбородок, чтобы молча сообщить ей, что не нуждаешься ни в жалости, ни в пустом, ничего не значащем, бестолковом внимании. И вообще, да, вот такой ты, и что?! Восьми лет не было, а уже ожесточился на весь белый свет. Один раз она через забор подозвала и поинтересовалась, как звать. Ты и брякнул от неожиданности как есть. В глаза не смотрел, ни к чему. А она ответила чудно: «Так и знала».