Книга Мания Изотова, страница 20 – Настасья Карпинская

— Вот и я об этом же думаю. Слишком он тихо сидит. Отправь парней, пусть за ним присмотрят.

— Сделаю.

— Будешь? — я поднял полную стопку, бросив взгляд на Олега.

— Нет. Спасибо.

— Тогда постарайтесь до утра меня не дергать. Отдохнуть хочу.

— Лады. Пока все тихо.

Олег вышел из гостиной, а я, осушив стопку, откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза. На душе было паршиво, ее словно изнутри кошки драли до кровавых борозд, непрекращающаяся пытка. И это было никак не связано с делами. Стоило только закрыть глаза, как перед внутренним взором возникал образ Веры. Уже почти четыре года, как она моя жена, а я до сих пор на нее смотрю как в первый раз. Помешательство. Наваждение. Одержимость. Я не знаю, как это назвать. Скажи она мир перевернуть, переверну блядь, на колени поставлю, всех сука, заставлю на нее молиться, если попросит. Только она не просит. Ее единственное желание, чтобы я ее отпустил, а это то, чего я никогда сделать не смогу. Мне кажется, даже если сдохну — не отпущу, за собой утяну.

Растер руками лицо и открыл глаза, будто прогоняя из сознания навязчивые тени, которые никак не хотели уходить. Поднялся и пошел наверх, в спальню. Только шагая по коридору, остановился у ее двери. Приоткрыл. И в грудине что-то болезненно дернулось при виде нее, завернувшейся по-детски в одеяло будто в попытке укрыться от плохого, спастись, спрятаться. Не удержался, прошел в спальню и опустился на пол у ее кровати, наклонился, прижался губами к ее ладони, жадно вдыхая аромат кожи. Сладкая моя. Вера резко распахнула глаза и отдернула руку. Холодный взгляд полоснул. Я снова взял ее ладонь в свою и опять прижался к ней губами.

— Люблю тебя, до одури, сука.

— Туманов, ты пьян.

— Ты почти каждый день бухая, а я тебя продолжаю любить. А ты меня ни трезвого, ни пьяного… Хоть раз бы, хоть как пса паршивого приласкала.

Потерся щекой о ее руку, прижался, зарылся, склоняя голову, сатанея от болезненного отчаянья внутри, и в этот момент ее рука легла на мою голову, впервые поглаживая и дрожь по хребту до желания взвыть, и одновременно тупая боязнь шевельнуться.

— Тебе надо выспаться. У тебя уже темные круги под глазами. С ума сходишь… — ее мягкий голос как мед для моего слуха. Извращенное наслаждение для такого, как я.

— Можно я тут останусь? — мы оба знали, что я мог не спрашивать, а просто лечь рядом, подмять ее под себя, и она бы стерпела, как делала это всегда, но сегодня хотелось иного… хотелось, чтобы сама…

Она замолчала, и рука ее замерла. Поднял голову, смотря в ее глаза.

— Не хочешь? — она отрицательно качнула головой. И я до онемения стиснул зубы.

— Прости, — прошептала. А я сжал ее теплые пальцы в своих ладонях. — Ты устал. Иди к себе, пожалуйста. Пожалуйста, Петь, — последнее почти с мольбой непривычной, чужой, отчаянной и холод вперемежку с болью потек по венам.

Еще раз прижавшись губами к ее ладони, я поднялся и, не произнеся больше ни слова, вышел за дверь. Пса снова отправили в его конуру…

Утренний туман еще висел в воздухе, окутывая прохладным облаком дома, машины, деревья. Со двора доносились разговоры парней. Я поднялась с кровати и откинула тяжелые шторы, впуская в комнату тусклый солнечный свет. Петр уже занимался на турниках. Не знаю, откуда у него эта привычка, в любую погоду, в любое время года он предпочитал заниматься не в оборудованном зале, который был в доме на цокольном этаже, а на свежем воздухе.