Онлайн книга «Неверморе»
|
А мы с Мирой уже почти пришли; на сей раз дверь толкать придется мне: очень тяжелая. Спускаемся в подвал. Нужно потом для равновесия показать ей пару крыш. Скамьи здесь общие, и столы тоже общие и длинные, и, если ты пьян или просто сидишь и ничего не ешь, тебя могут легко спихнуть в проход. Под потолком висят в ряд жестяные кувшин, котел, сковорода и крендель: выпивка, суп, второе и десерт. Я втискиваюсь на свободное место, усаживаю Миру рядышком. Спросить? А если… Я киваю на котел, и у меня на то есть основания: суп проще съесть мне, суп согреет Миру. Ну-ка… — А тут у них есть жаркое? Если да, можно его? Или оно дороже супа? Наконец-то: раньше ведь даже не могла сказать, голодная или нет. Жестом отменяю суп и требую котел, то есть или жаркое, или рагу. Поделим на двоих. — А, ой, или вы суп хотели? Машу на нее рукой: я ничего не хочу. С едой так: иногда имеет вкус. «Незабудки» с «земляничками» обладали скорее сентиментальной ценностью, чем выдающимися вкусовыми качествами. Тут шумно – как всегда, и тесно – тоже, и для жаркого не жалеют мяса и подливки. Все заведение – само как варево в котле, кто-то прощается, застыв в проходе, кто-то обнимается, кто-то не на шутку разошелся и с грохотом вернул на стол пустую кружку. Потолки – сводчатые и кирпичные; к стойке надо проталкиваться, поэтому подавальщики находят тебя сами, и платишь сразу же; а на сцене будут петь. Люстры висят на цепях и чуть-чуть качаются, и тени на стенах будто уже все побратались и танцуют в хороводе. Но тут нет живых теней. У стены плачет скрипка и кто-то поет о шальной любви, и тень у певца – царственнее некуда: высокий, стройный, волосы взбиты и облиты то ли лаком, то ли маслом, будто укладывал их только что. О нет, только не это. Я поспешно перестаю смотреть на сцену и честно стараюсь увлечься жарким, тем более что к нему нам подали еще по ломтю хлеба; в кружках, слава всему, компот, не пиво, за пиво нужно заплатить отдельно. Да-да, я жую хлеб, давлюсь компотом, в целом страшно занят; но песня стихла (под конец кто-то ускакал в метель или даже уехал на санях), и я уже слышу шаги. Каблуки он носить не перестал. — О, кораблестроитель! Брат, братишка, братец, а я смотрю – ты, не ты, нет, думаю, не может быть, а это ты и правда! Что же не сказал? Что вы здесь пьете? Это что, девка твоя? Да ну, давай настоечки, давай за встречу, а?! Лука в костюме с ярко-зеленым галстуком, и галстук этот блестит даже в свете местных люстр. Волосы взбиты и уложены как будто бы вихром, будто бы только что вальяжно их откинул. В правом ухе – огромная серьга-кольцо; изумруды не настоящие, но спутать можно. Я вспоминаю, как он находил меня под школьной лестницей, в пустующем школьном классе, в конце концов – в школьной кладовке; за кулисами большого зала; за дополнительной работой (приводить в порядок ведомости). Чего ты здесь сидишь, а, книгу пишешь, вот чудной, вот зануда, айда с нами за мячом! Айда пить пиво! Что, не хочешь? Ну и сыч… Ну дай списать. Ну что ты. Ой, тетрадка порвалась. А что твои родители не ходят на собрания? Мы тут всем миром под конец года сообразили учителям, да кто что, кто вина своего, кто курицу… Что, твой отец и рыбы насушить не мог? На вот, скажи, что от твоих. Ну что значит «нелепо»? |