Онлайн книга «Неверморе»
|
Глаза у нее блестели в фиолетовом свете местной лампы. М. пояснил, как будто так понятнее: — Здесь в музыке – конец истории. — А середина будет? Я, вообще-то, не… Мне все равно, из чьих стаканов пить и с кем делиться, я только рада уступить, но тут ведь про другое. Когда мы только-только встретились и я была не в себе и яростно ждала от М. всяческих подлостей, он дал воды и тоже отпил первым: не отравлено. Я же всерьез боялась брать питье из чужих рук – из чьих угодно рук, кроме хозяйских. Раз-два-три, не вспоминай. — А что… – Я повернулась к Камышинке, благо М. на нас не смотрел – может быть, думал, как продолжить ту историю в музыке. – А почему… тут что же, могут отравить? — Ты чего, нет, конечно! — А почему М. взял и… — А, да он просто старший брат! — Какой брат? Если честно, я думала, у М. нету семьи, и уж тем более нет младших сестер и братьев; сколько я видела – он или на работе, или на утесе, я даже не знаю, есть ли у него свой дом. Виолончель будто баюкала кого-то, будто смотрела сверху – и этот кто-то, на кого смотрели, такой маленький, и пробирался сквозь метель или сквозь бурю. О да, я знаю это ощущение – когда вдруг хочется взять человека на руки и покачать, только вот рядом не ребенок. Виолончель с кем-то прощалась. Отпускала. — Эй, эй, – бармен замахала рукой у М. перед лицом, как будто окна мыла, только без тряпки, – эй, эй, малой, не увлекайся, ты не один здесь! Это «малой» настолько М. не подходило, что я зафыркала в нетронутый стакан. — И между прочим, – заявила Камышинка, а виолончель так и вздыхала между небом и землей, – мог бы просто понюхать, а не лезть в чужой напиток! Вон человек теперь считает, что здесь могут отравить. — Нет, но здесь часто переоценивают силу духа, а за Миру я все еще в ответе. — Да я уж вижу! Нет, что мне туда налили? И прежде чем я успела бы сощуриться и выпить все залпом, что бы это ни было, над ухом раздалось: — Эк тебя развезло от чая с сахаром. Реплика явно назначалась М., это он все сидел над чаем и изливал душу, меняя барную музыку под свои вкусы; но тот, новый, подкрался незаметно, и я отшатнулась. Виолончель замолкла на полувздохе, снова сменилась бас-гитарой; лопатки М. как будто судорогой свело. Я не знаю, по-моему, басы – это как гамбургеры, а виолончель – как свежий мед. Нужно и то и то. Этот подкравшийся вдруг оказался совсем рядом – я обернулась и уткнулась носом в косу. Он стоял подбоченившись, коса черных волос – с мое запястье, сам высоченный, свитер – грубой вязки, глаза – злые. — Познакомься, – сказала Камышинка, – это Крачка. А почему ты не с детьми, судьба моя? — А дети мне сказали, что мама ушла с дядей и с еще одной тетей. — И ты оставил их одних. — Будто я не могу шагнуть к ним напрямую через минуту после того, как мы закончим! Да мы все это можем, что за глупые вопросы? Лучше скажи мне, – это, видимо, уже к М., – скажи, чего ты хочешь от Камышинки, и я отдам тебе все то же самое в двойном размере. Ну, то есть золото мы все уже потра… М. ответил без выражения: — Как вы мне надоели. Я ничего от вас не требую. В гости нельзя прийти? Крачка всплеснул руками – если Камышинка двигалась плавно и вообще была текучая, то этот поначалу мельтешил как бешеный. И как они сошлись? — В гости? – Этот всплеснул руками, голос сделался высоким. – В гости? Ты сказал: в гости? Нет, если ты думаешь, что с течением времени наш долг растет, то вынужден тебя огорчить: ничего подобного! Но я подчеркиваю: я по-прежнему готов… |