Книга Винсент Иванович, страница 84 – Алим Тыналин, Денис Нижегородцев

— Куда идти к Феррара?

— «Дон Страпон». Клуб на Тремонт-авеню. Ты его знаешь.

Знаю. Еще как знаю. Из-за этого клуба я когда-то и начинал все это дело.

— Кто там сейчас главный?

Мастанджело чуть помедлил. Не потому что не знал, а потому что решал, что стоит мне сказать.

— Витторио Феррара. Племянник старого Доменико. Лет тридцать пять, горячий нрав. Рядом с ним всегда Лука Сантини, тот постарше, поспокойнее, реально принимает решения. Витторио командует, Сантини думает. Запомни разницу.

— Запомнил.

— И еще одно. — Он поднял глаза от чашки, первый раз за все время посмотрел прямо. Глаза у него были светлые, серовато-голубые, совсем не итальянские. Неожиданные на этом лице. — Ты умный человек, Ла Руссо. Это видно. Не знаю, что с тобой произошло за последние недели, но что-то случилось.

Я промолчал.

— А умным людям, — продолжил мой собеседник, — свойственно думать, что они умнее остальных. Иногда это правда. Иногда нет. — Он немного помолчал. — Не пытайся играть сразу в несколько ворот. Одна игра — одни правила. Сейчас твоя игра — это Феррара. Все остальное потом.

Это было предупреждение. Сформулированное так, что при желании его можно даже принять за добрый совет. Но Геннадий Иванович Рябов двадцать лет слушал людей и умел различать эти вещи. Обольщаться не стоило.

— Понял, — тем не менее сказал я.

— Хорошо. Просто наблюдай, слушай, запоминай. И докладывай мне, — повторил он, как моя школьная учительница. Ее любимое выражение было «повторение — мать учения».

Старик взял чашку, сделал последний глоток и поставил обратно. Встал, медленно, но без усилия, как человек, который давно договорился со своим телом об условиях сосуществования.

— За кофе заплатишь ты, — сказал он. — У меня нет мелочи.

Еще бы! Я постарался отдать долг Пистолоцци крупными купюрами!

А он ушел. Не попрощался. Просто вышел в дверь, и она закрылась за ним. Тихо, как будто даже дверь побаивалась сильно хлопать в его случае.

Я смотрел ему вслед.

Наблюдай, слушай и докладывай.

Интересно, как скоро он выйдет со мной на связь в следующий раз?

Пожалуй, Мастанджело — единственный здесь, кого я по-настоящему боюсь, подумал я. И не потому что кричит, как раз наоборот, он никогда не кричит. С натяжкой и глубоко не вдаваясь в психологическую терминологию, это можно было бы назвать отрицательным обаянием.

Я допил кофе. Позвал официанта. Заплатил за двоих.

За окном Артур-авеню просыпалась под звуки итальянской речи, запах свежего хлеба и отдаленные гудки мусоровоза. Обычное утро Бронкса. Мне предстояло идти знакомиться с людьми, которые дважды пытались меня убить.

В общем, день обещал быть интересным.

До Тремонт-авеню я добрался на метро, в старом вагоне «IRT», облепленном граффити снаружи и изнутри так плотно, что оригинальная краска угадывалась только в труднодоступных местах у потолка.

Граффити в нью-йоркской подземке 1978 года –это уже не вандализм, это искусство. Пройдет еще лет двадцать, и это все станет частью культуры. Пока же просто воняло краской и мочой.

Я вышел на станции, поднялся по лестнице и остановился на углу.

Тремонт-авеню жила обычной бронкской жизнью: всюду сновали уличные торговцы с тележками, с угла доносился запах жареного мяса, двое пуэрториканцев о чем-то громко спорили у стены аптеки, без злобы, но кричали так, словно хотели убить друг друга.