Книга Миссия в Сараево, страница 80 – Алим Тыналин

Я аккуратно сложил письмо и спрятал во внутренний карман пиджака, висевшего на спинке стула. Завтра оно окажется на столе у полковника Дмитриевича. А сейчас нужно уничтожить следы работы.

Черновики с упражнениями в почерке я скомкал и бросил в большую керамическую пепельницу. Чиркнул спичкой, бумага вспыхнула жадным желтым пламенем.

Я наблюдал, как огонь пожирает листы, превращая их в черный пепел с красными искрами по краям. Когда пламя погасло, я растер пепел до мелкой пыли.

Образец письма австрийского офицера я спрятал в тайнике под полом, там уже лежали мое оружие и другие компрометирующие бумаги. Надо будет потом вернуть Артамонову.

Я разделся, лег на кровать, но сон не шел. В голове прокручивалась завтрашняя встреча с Дмитриевичем.

Нужно продумать каждое слово, каждую реакцию. Малейшая фальшь, и полковник почувствует обман. Он не из тех, кто прощает предательство.

За окном пропел первый петух. Рассвет был близко. Я так и не сомкнул глаз.

* * *

Дом Дмитриевича на тихой улице в центре Белграда выглядел как обычная резиденция состоятельного офицера в отставке. Двухэтажное здание с балконом, увитым виноградом, выкрашен в серый цвет. Ничто не выдавало, что здесь находится один из центров Черной руки, организации, чья сеть опутала весь Балканский полуостров.

Я подошел к двери ровно в три часа дня. Денщик, тот самый хмурый детина со сплюснутым носом и маленькими глазками, впустил меня без слов и провел по знакомому коридору. Паркет скрипел под нашими шагами. В кабинете пахло табаком и старыми книгами.

Дмитриевич сидел за массивным дубовым столом, заваленным бумагами и картами. На нем был расстегнутый китель без знаков различия, седые волосы аккуратно зачесаны назад. Лицо полковника оставалось непроницаемым, ни тени эмоций, только внимательный, оценивающий взгляд.

У стены, скрестив руки за спиной, стоял майор Танкович. Его присутствие меня не удивило, Танкович отвечал за подготовку боевиков, он должен слышать мой доклад. Майор смотрел на меня с плохо скрытым раздражением. Видимо, уже догадывался, что я скажу не то, что он хотел бы услышать.

— Садитесь, Соколов, — Дмитриевич указал на стул перед столом.

Я сел, держа спину прямо. Письмо во внутреннем кармане казалось раскаленным железом, жгло через ткань пиджака. Но показывать его еще рано.

— Говорите, — коротко бросил Дмитриевич, откидываясь на спинку кресла.

— Да, господин полковник. — Я сделал паузу, собираясь с мыслями. — Я провел три дня в лагере, наблюдал за группой. Изучал каждого, смотрел, как они ведут себя, как готовятся. И должен доложить, есть серьезные опасения относительно их готовности.

Танкович дернулся, будто собираясь перебить, но Дмитриевич едва заметно поднял руку. Майор замолчал, только челюсти сжались крепче.

— Продолжайте, — сказал полковник.

Я наклонился вперед, положив руки на колени.

— Начну с Чубриловича. Он одержим идеей, горит желанием действовать. Но эта одержимость проблема. Он не контролирует эмоции, вспыхивает по любому поводу. Во время тренировок срывался на крик, когда что-то не получалось. Такой человек опасен не только для врага, но и для своих. В критический момент он может действовать импульсивно, не по плану.

— Чубрилович лучший стрелок в группе, — сухо заметил Танкович.