Книга Миссия в Сараево, страница 61 – Алим Тыналин

— Узнаешь. Когда придет время. — Он повернулся, пошел обратно к бараку. Остановился, обернулся. — Спи, журналист. Завтра снова учеба. Может, научишься стрелять.

Он ушел. Я остался один.

Сидел на бревне, смотрел на его удаляющуюся спину. Худая фигура растворилась в тени бараков.

Подождал, встал с бревна, медленно пошел обратно к бараку. Ноги бесшумно ступали по земле, по сосновым иголкам.

Вошел внутрь. Барак спал. Храп, тяжелое дыхание, кто-то бормотал во сне.

Я лег на нары, накрылся одеялом. Закрыл глаза.

Сон не приходил. Я лежал с открытыми глазами, смотрел в темноту.

Я закрыл глаза, заставил себя дышать ровно, медленно. Техника усыпления. Успокоить разум, погрузиться в полусон, дать телу отдохнуть, но оставаться начеку.

Где-то далеко прокричал петух. Рассвет уже близко.

Проснулся я от резкого свистка. Громкий, пронзительный, разорвал утреннюю тишину. За окном еще темно, только на востоке забрезжил рассвет.

В бараке загремело. Курсанты вскакивали с нар, сонные, недовольные. Кто-то ругался вполголоса. Кто-то кашлял, Васко, наверное.

Я сел, накинул рубашку. Холодно. Утро в лесу не балует теплом.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Попович, в руке свисток.

— Подъем! Пять минут на сборы! Построение на плацу!

Он развернулся, ушел будить остальные бараки.

Я оделся быстро, но не слишком, не хотел выделяться. Остальные возились с портянками, застегивали рубахи, искали сапоги.

Вышли на плац. Свежий воздух, пахло росой и хвоей. Над соснами всходило солнце, бледное, неяркое. Курсанты выстроились в три шеренги. Я встал в конце.

Танкович вышел из штабного барака. Без пиджака, в одной рубахе, засученные рукава. Лицо свежее, отдохнувшее, спал хорошо, хотя и мало.

— Доброе утро! — крикнул он.

— Доброе утро, господин майор! — хором ответили курсанты.

— Вчера вы стреляли. Плохо стреляли, — Танкович прошелся вдоль строя. — Сегодня у нас холодное оружие. Нож, штык. Если револьвер откажет, если патроны кончатся, а противник близко, остается только нож.

Он остановился, повернулся к строю.

— Убить ножом труднее, чем выстрелить. Нужно подойти близко. Смотреть врагу в глаза. Чувствовать, как лезвие входит в тело. — Пауза. — Кто-нибудь из вас убивал ножом?

Тишина. Никто не ответил.

— Нет? — Танкович усмехнулся. — Хорошо. Значит, сегодня научитесь.

Он кивнул Поповичу. Тот подошел, неся деревянный ящик. Поставил на землю, открыл крышку.

Внутри лежали ножи. Длинные, с прямым клинком, обоюдоострые. Боевые, не кухонные. Сталь тусклая, без блеска. Рукояти деревянная, обмотанная кожаным ремнем. Еще тут имелись и штыки, к винтовкам Маузера, немецкие.

Танкович достал один нож, показал нам.

— Это нож для убийства. Не для резки хлеба, не для охоты. Для убийства человека. — Он провел пальцем вдоль лезвия, не касаясь. — Удар в сердце, смерть за секунды. Удар в печень, медленная мучительная смерть. Удар в горло, смерть быстрая, но много крови.

Он посмотрел на курсантов.

— Раздать ножи. Первая десятка выйти вперед!

Попович начал раздавать. Курсанты брали неуверенно, кто-то с любопытством разглядывал, кто-то морщился.

Принцип взял нож, взвесил в руке. Лицо спокойное, непроницаемое.

Трифко взял, кашлянул, чуть не уронил. Попович презрительно фыркнул.

Мне нож не дали, я стоял в стороне, как наблюдатель.