Книга Оракул с Уолл-стрит 2, страница 72 – Алим Тыналин

Спустившись по склону, мы оказались на небольшом частном пляже. Полумесяц берега обрамляла невысокая каменная стена, защищающая от ветра.

В центре располагалась изящная мраморная беседка, напоминающая античный храм, колонны которой отражались в спокойной воде залива.

— Вот мы и пришли, — тихо сказала Констанс. — Лунный сад. Так его называла моя мать.

— Это великолепно, — искренне восхитился я.

Мраморная беседка словно парила над водой, соединенная с берегом узким мостиком. Вокруг росли белые цветы, раскрывающиеся только ночью, их аромат наполнял воздух сладковатым благоуханием.

— Моя мать дружила с тетей Элеанор с юности, — продолжила Констанс, направляясь к беседке. — Я провела много летних сезонов здесь, еще до того, как отец построил наше собственное поместье. Этот пляж и беседку я всегда считала своим тайным убежищем.

Мы вошли в беседку и сели на мраморную скамью. Отсюда открывался захватывающий вид на залив и звездное небо, сливающиеся на горизонте в единое сверкающее полотно.

— Вы когда-нибудь чувствовали себя чужим среди своих, мистер Стерлинг? — вдруг спросила Констанс, глядя на воду.

Вопрос застал меня врасплох своей проницательностью.

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что я вижу это в ваших глазах, — она повернулась ко мне. — Все эти люди в доме, они говорят о акциях, дивидендах, светских сплетнях… А вы смотрите на них словно исследователь на странное племя с неизвестными обычаями. Вы среди них, но не с ними.

Я невольно улыбнулся. Проницательность этой девушки была поразительной.

Конечно, она не могла знать истинной причины моей отстраненности, но ощущение уловила безошибочно.

— А вы? — спросил я вместо ответа. — Вы тоже чувствуете себя чужой?

Она слегка пожала плечами, обхватив руками колени.

— Моего отца называют «нефтяным королем Техаса». Его состояние открывает любые двери, но за ними я всегда остаюсь «дочерью нувориша». Моя мать умерла, когда мне было шестнадцать. Отец любит меня, но не понимает. Он хочет, чтобы я стала «настоящей леди» и вышла замуж за кого-нибудь вроде этого невыносимого Гордона Фишера. — Она произнесла это имя с таким отвращением, что я не смог сдержать улыбку.

— А чего хотите вы?

— Летать, — просто ответила она. — Подняться выше облаков, где нет ни светских условностей, ни ожиданий семьи, ни назойливых поклонников. Только небо, солнце и свобода. — Она повернулась ко мне с внезапной серьезностью. — Они все считают это причудой, блажью. Даже отец говорит, что однажды я остепенюсь и забуду свои «опасные увлечения». Но это не увлечение, это моя сущность…

Я смотрел на эту удивительную девушку, так не соответствующую своему времени, и чувствовал странную смесь восхищения и грусти. В моей эпохе Констанс могла бы стать пилотом истребителя или астронавтом, а здесь ее ждало, в лучшем случае, место в истории как эксцентричной богатой наследницы.

— Я верю, что вы добьетесь своего, — искренне сказал я. — Мир меняется быстрее, чем многие готовы признать.

— Вы правда так думаете? — в ее глазах появилась надежда. — Иногда мне кажется, что все эти условности никогда не изменятся. Женщины наконец получили право голосовать, но общество все еще ожидает, что наша жизнь будет вращаться вокруг мужа и детей.

— История движется вперед, даже когда кажется, что она стоит на месте, — ответил я, думая о головокружительных изменениях, которые произойдут в течение следующего столетия. — Многое из того, что сегодня кажется незыблемым, через двадцать лет будет восприниматься как устаревший предрассудок.