Книга Королевская кровь. Книга 4, страница 122 – Ирина Котова

— Я не буду у вас работать, я же сказала, — сквозь зубы проговорила герцогиня. — Это слишком большая честь для вас. Отказались и прекрасно. С-создам свой женский журнал, да?

— Протрезвеете и повторите, — сказал он терпеливо. — Где ванная? Сами пойдете или вас отнести? Да прекратите вы напиваться, ваша светлость!

Она схватила бутылку и демонстративно сделала несколько глотков. И послала его. Матом.

Алекс вздохнул, схватил ее на руки и понес в коридор. От нее сильно пахло алкоголем и сигаретами, Симонова вопила, извивалась — потом затихла и приглушенно зарыдала ему в плечо. Двери пришлось открывать ногой — так он познакомился с детской, с маленькой библиотекой, в которой стояли нераспакованные ящики с книгами, с кабинетом. И со спальней. В которой был вход в ванную.

Прямо так, в одежде, сунул под душ, включил воду — она завизжала, а потом вдруг как-то смиренно замерла, обхватила себя руками и опустила глаза. И молчала, не пикнув, когда он водил перед ней руками, запуская заклинание, очищающее кровь от токсинов — человек сильно потел при этом, поэтому нужна была вода. Много воды. Герцогиня вдруг захрипела — уходил спирт, наступало обезвоживание — и стала жадно ловить ртом теплую воду, глотая и захлебываясь.

— Если вы готовы приступить к работе завтра, — сказал он, после того, как она, протрезвевшая, ледяным тоном приказала ему удалиться, стянула с себя мокрую одежду, умылась и вышла, переодевшись в теплый и толстый халат, — то жду вас к девяти утра. Наталья Максимовна вам все покажет. Возьму вас на полгода. Но не расстроюсь, если уйдете раньше.

— Не думайте, что я буду вас благодарить, — сухо проговорила она, — не буду. Я еще подумаю. Мне не нравится ваш стиль собеседования.

— Подумайте, — усмехнулся Алекс. — До завтра время есть.

После ухода лорда Свидерского Катерина Симонова еще долго сидела в своей спальне. Расчесывала мокрые волосы, думала, приходила в себя. Состояние было самое смятенное. Ей было горько и стыдно, тоскливо до слез — и никого не было рядом, чтобы пожаловаться, обнять, расслабиться. Зато в гостиной ждала недопитая бутылка. Никогда не отказывающий друг — алкоголь. Такой же теплый, как и объятья любящего человека, такой же отзывчивый и безотказный.

Но она все-таки не притронулась больше к ликеру. Приказала проветрить гостиную и убрать все бутылки из дома.

Сколько раз она уже делала это — и не выдерживала, покупала новые, стоило только произойти чему-то, что выбивало ее из колеи. Сколько раз она говорила себе, что не хочет, чтобы дочери запомнили из своего детства не только не любящего и поднимающего на них руку отца, но и вечно пьяную мать, что нужно быть сильной ради них, что нужно жить дальше — и все равно пила. Пила, чтобы заглушить боль и ощущение собственной ничтожности. Беззащитности. Уязвимости.

Она снова и снова прокручивала утренний разговор и вечерний визит Свидерского. И, несмотря на обиду, стыд и раздражение, была благодарна ему. За трезвость. За то, что не будет опять потерян вечер с дочерьми. И за то, что все-таки он уступил.

Но теперь при мысли о выходе на работу — туда, к нему, видевшему ее и в парадном сиянии, и в жалком состоянии, способному разрушить ее хлипкий, с трудом восстанавливаемый мир одной фразой — Екатерина ощущала настоящую панику. И посоветоваться было не с кем. Хотя… нет. Было с кем.