Книга Моя драгоценная гнома, страница 50 – Ната Лакомка

А я растянула полы камзола перед грудью и запела:

— Малютка Трисси растила козла,

Козел оказался хорош –

Рога словно сабли, и шерстка бела,

Лучше козла не найдешь.

— Только дурацких песенок нам сейчас не хватало, — сказал Дагобер, не оглядываясь. — Прекрати пищать, твой голос бьет по мозгам, как гвоздь.

— Не ворчи, — откликнулась я, — у меня красивый голос, и песня эта ничуть не хуже любой другой.

Но был тот козел

Упрямый и злой,

Бодался и грозно

Тряс бородой.

Эх, упрямый козел!

— Сумасшествие, — вздохнул Дагобер.

Но что бы он там ни болтал, на мой камзол упали две жемчужины и алая роза. Я закрепила цветок в петлице, а жемчужины зажала в кулаке, и обогнала Дагобера, передразнивая его горделивую походку — нос задран, грудь колесом.

— Поторопись, длинноногий, — сказала я. — Если хочешь одеться и поесть чего-нибудь горячего, не ползи, как черепаха.

Поселение оказалось гномьим, и я чуть не запрыгала от радости. Мои соплеменники посматривали на нас с эльфом опасливо, но когда я спросила, где можно разжиться одеждой, указали на лавку с обшарпанной вывеской и даже пожелали удачи.

— Видел? — ликовала я. — Гномы — это тебе не спесивцы-эльфы. Мы не станем задирать чужаков или гнать их, если они попали в беду.

Дагобер благоразумно промолчал и поспешил укрыться от любопытных взглядов за стенами лавки.

Внутри было темно, и только светильничек скупо освещал прилавок и пустые полки.

— Есть тут кто? — позвала я, и после третьего оклика показался седой согбенный гном с хитрющей физиономией и бородой, перевязанной почти у основания красной шелковой лентой.

— Сударики-господарики! — захихикал он, потирая руки. — Чего изволите?

Судя по ночному колпаку, красовавшемуся у него на голове, лавочник только-только вылез из постели. Но меня это не смутило, и я сразу приступила к переговорам, напустив на себя важный вид:

— Этот господин, — я кивнула на эльфа, — попал в переплет. Видишь, даже рубашку украли. Но если поможешь его одеть, заплатим щедро. Расплатимся вот этим, — и я положила перед лавочником жемчужину.

Он долго рассматривал ее, не прикасаясь, а потом взял и осторожно покрутил в пальцах.

— Настоящая? — спросил он с придыханием.

— Ты же чувствуешь ее вес, — сказала я. — И разве гном станет обманывать гнома?

— Не станет, не станет, сударчик мой! — заверил меня лавочник с горячностью, и жемчужина тут же исчезла в его желтой костлявой руке. Он оглядел эльфа, прищурив один глаз, и защелкал языком: — Такого размера у нас не найдется, но можно будет надставить рукава…

— Дай что-нибудь сейчас, чтобы ему прикрыться, — сказала я, — а к завтрашнему дню сообрази рубашку или что-нибудь в этом духе. Неприлично господину щеголять голым брюхом.

— Неприлично, — хихикнул лавочник и исчез в боковом дверном проеме. Мы ждали недолго, и вскоре гном притащил нам жилетку, в которую можно было завернуть двух меня.

Эльфу она оказалась тесноватой в груди, но все же так было лучше, чем разгуливать полуголым. Я еле удержалась, чтобы не засмеяться. В гномьей одежде эльфийский принц еще больше стал походить на головореза. Узкая жилетка облегала его торс, как вторая кожа, а мускулы на руках и груди так и бугрились — хоть сейчас лепи с него статуэтку «Разбойник в ожидании добычи». Лавочник замерил эльфа от плеча до запястья и по спинке, и записал размеры, пообещав, что самое большое к утру большой господин будет одет прилично, как ему и подобает. Дагобер все это время хранил молчание, предоставив договариваться мне. Он позволял крутить себя в разные стороны, делая замеры, и с обреченностью висельника натянул гномью жилетку, даже не посмотревшись в тусклое зеркало, висевшее на стене. Я была довольна таким послушанием и даже подмигнула, чтобы подбодрить. Но кислое выражение с эльфийской физиономии никуда не делось, а только усугубилось. Я решила не забивать голову переживаниями принца и обратилась к гному: