Книга Поместье леди Анны, страница 57 – Надежда Соколова

— А волков убьёте? — спросил Жак, и в голосе его прозвучала та смесь надежды и жестокости, которая появляется у крестьян, когда речь идёт о защите скотины.

— Посмотрим, — уклончиво ответила я, не желая обещать того, чего не знала сама.

Матиас встретил меня в гостиной, уже собранный — тёплый плащ из грубой шерсти, накинутый поверх стёганой куртки, посох из старого ясеня, на котором я заметила свежие царапины — знаки защиты, которые он нанёс сегодня утром. Сумка через плечо, набитая травами и амулетами, тяжело оттягивала ремень.

— Идёшь одна? — спросил он, вглядываясь в моё лицо. — Или с мужиками?

— Вдвоём, — ответила я, застёгивая плащ. — Чем больше людей, тем больше шума. Волков я хочу не убивать — договориться. Если это вообще возможно.

— Договориться с голодной стаей? — усмехнулся он, и в усмешке его не было насмешки, только грустное знание. — Сложно, но можно. Зверь понимает язык земли, если умеешь говорить. А ты умеешь.

Мы вышли за ворота. Снег скрипел под ногами — не мягко, не податливо, а с хрустом, как наст, крепкий, слежавшийся, настывший до звонкости. Каждый шаг отдавался в тишине глухим стуком, будто кто-то бил в барабан. Воздух был колючим, морозным, он обжигал ноздри, и пар валил изо рта, как из паровозной трубы. Лес стоял чёрно-белый, безмолвный — никаких теней, никаких красок, только стволы и сугробы. Ни птиц, ни зверья — ни следа на снегу, ни писка, ни шороха. Только ветер гулял в вершинах, сбивая с веток сухие комья снега, которые падали вниз с глухим шумом.

— Чувствуешь? — спросил Матиас, останавливаясь на краю леса, где тропа ныряла между замшелыми пнями.

Я прислушалась. Не ушами — всем телом. Земля под ногами дрожала — не от холода, не от движения, от тревоги. Глубокой, звериной тревоги, которая передавалась от корней к костям, от костей к амулету, от амулета — в сердце. Звери боялись, но и злились. Боялись нас, злились на голод, на холод, на то, что лес стал пустым.

— Здесь, — я указала на овраг за лесом, где даже днём держалась сизая тень.

Мы пошли туда. Я держала амулет в руке, направляя его свет вперёд — ровное тёплое сияние, которое выхватывало из темноты ветки, кочки, присыпанные снегом корни. Матиас шёл чуть сзади, бормоча заклинания защиты — на языке, которого я не знала, но который чувствовала как шершавый камень, на который ступаешь босиком. Запах полыни и можжевельника, который он рассыпал по дороге, тянулся за нами шлейфом, отгоняя мелкую нечисть. А над головой, в чёрных ветвях, я почувствовала взгляды — не злые, не добрые, просто внимательные. Лес смотрел на нас и ждал, что же мы сделаем.

В овраге было темно, даже днём. Ели смыкались кронами над головой — старые, замшелые, их нижние ветви касались сугробов, создавая плотный, почти непроницаемый сумрак. Снег здесь был не белым, а сизым, перемешанным с хвоей и прошлогодними шишками. Морозный воздух пах волчьим логовом — шерстью, мясом, древним, диким потом. И там, внизу, у замёрзшего ручья, где чёрная вода пробивалась сквозь лёд узкой трещиной, я увидела их.

Стая — восемь взрослых волков и несколько волчат. Серые, тощие, с впалыми боками, на которых шерсть свалялась и висела клочьями. Ребра проступали под тонкой кожей, и я видела, как они тяжело дышат — каждый вдох стоил им сил. Глаза — жёлтые, зелёные, голодные — смотрели на меня без рычания, без оскала. Просто смотрели, и в этом взгляде было что-то древнее, что заставляло сердце сжиматься. Волчата жались к матери, маленькие, большеухие, с ещё детской, не оформившейся мордой, и я поняла: они не охотятся ради зла. Они просто хотят есть. Как и люди.